Удар Молнии
Шрифт:
Когда же полковник Сыч выехал на место автокатастрофы, прихватив с собой гаишников и арестованного бригадира дорожного участка, обвиняемого в халатности, готов был в ноги ему поклониться: прожженный материалист, он в один миг стал фаталистом
Оставленный на проезжей части, замызганный битумом и асфальтом, плохо различимый при свете фар трехколесный раскатчик и халатность бригадира были не чем иным, как Провидением. «Фольксваген» с вакуумным зарядом направлялся в город Сосногорск. А в четырех километрах от него располагался могильник радиоактивных отходов…
Бомбу везли туда, и никуда более!
Четверо погибших в автокатастрофе находились пока в городском морге, как невостребованные родственниками. Происшествием возле Сосногорска занимался отдел по борьбе с организованной преступностью, поскольку кроме украденного Макаренком автомата и денег в разбитой машине, в карманах водителя и одного пассажира находилось два пистолета, автомат «узи» и около двадцати тысяч долларов. О вакуумном заряде милиция
Вернувшись с места происшествия, Сыч затребовал немедленной экспертизы найденного радиотехнического прибора и, получив ее результат, еще раз ужаснулся и еще раз поверил в фатальность. «Саперы» везли в кейсе дистанционное управление к вакуумному заряду: взорвать его можно было, находясь за несколько десятков километров, по радиосигналу. Техника была надежная, серьезная, японского производства, с питанием, рассчитанным на восемнадцать месяцев…
Милиция же считала, что под Сосногорском разбились четверо матерых бандюг, ехавших по глубинке собирать дань с местных рэкетиров. В ее представлении как-то не увязывались привычные отпетые уголовники, вооруженные до зубов, с карманами, набитыми «зеленью», с некой террористической группировкой, принадлежащей какой-то спецслужбе, и если бы не чудовищный взрыв на полигоне, местные оперы, пожалуй, могли бы, как и Макаренок, искренне верить в «компрессор». Иначе бы в первую очередь обратили внимание на «радиотехнический прибор», валяющийся среди вещдоков, предназначенных к уничтожению.
Это был четвертый вакуумный заряд, побывавший в руках «горных орлов». А сколько и где было еще?
Проводя операцию на трикотажной фабрике «Гюльчатай», Сыч рассчитывал ввести противника в заблуждение, спровоцировать замешательство и крутую разборку в среде спецслужб Диктатора, тем самым выявить их, локализировать и блокировать действия. Однако эффект возникал неожиданный: если раньше наблюдался процесс накапливания бомб, то теперь началось минирование. Арсенал на чердаке фабричной проходной был не единственным, и Кархан, томящийся на Лубянке, — не последним распорядителем. Из четверых разбившихся под Сосногорском «саперов» он опознал двоих, бывших в его подчинении, — оба оказались наемниками с Западной Украины, в прошлом офицеры Советской Армии. Двое других были кавказцами, Кархану совершенно незнакомыми, а бывшему «грушнику» приходилось верить. Как профессиональный разведчик, он ясно представлял свое положение и участь, но не пускался в откровенные признания и подтверждал только реально представленные ему факты. Основная роль Кархана сводилась к поиску и вербовке специалистов в России, их переправке в Чечню или третьи страны; торговля «живым товаром» была лишь прикрытием этой деятельности. Хохлов-наемников он когда-то завербовал сам, как профессиональных минеров, однако задействовать их должен был только в исключительном случае по особому на то приказу — «практикой» занимались другие люди. Наемные саперы относились к специалистам «разового использования»: после минирования определенного объекта их должны были ликвидировать немедленно, трупы обезобразить огнем до неузнаваемости и зарыть. Можно было предполагать, что кавказцы, находившиеся в разбитой машине, являлись этими самыми ликвидаторами, а доллары — зарплата саперов, выплаченная по принципу «деньги вперед».
Бригадир дорожного участка, бросив асфальтовый раскатчик на дороге, ликвидировал всех…
Взрыв вакуумной бомбы на полигоне встряхнул и привел в чувство Совет безопасности: все изготовленные заряды для «ширпотреба», а также исходные материалы на заводе были арестованы, специальная следственная бригада выясняла обстоятельства и устанавливала конкретных исполнителей левого заказа на оружие массового поражения. Работа саперов на всех ядерных объектах и химических вредных производствах проводилась конспиративно, одновременно была организована их негласная охрана и оперативный сбор информации о возможности минирования. Найденные и утаенные Сычом три вакуумных заряда подогревали воображение всех, от Завлаба до «генсека» включительно, держали их в постоянном напряжении, заставляли действовать, невзирая на личные взаимоотношения. После автокатастрофы неподалеку от ядерного могильника резко прекратились звонки «брандмайору» по поводу судьбы Кархана и арестованных владельцев фабрики «Гюльчатай».
Судя по оперативным данным, «горные орлы» полагали, что Кархан с небольшой группой завербованных бывших военных тайно вывез заряды с трикотажной фабрики и теперь намеревается сделать свою игру. Его разыскивали повсюду — от Дальнего Востока до Севастопольской военно-морской базы, и сейчас полезно было подогревать эти розыски с одновременным запуском дезинформации. Сыч начал разрабатывать операцию, которая одновременно решала бы сразу две задачи: политическое обеспечение полицейских мер по свержению режима в Чечне и выявление резидентов, управляющих действиями спецслужб
Это был первый этап операции. Но чтобы реализовать второй, следовало заставить Кархана работать в пользу России. Движение исламского фундаментализма в некоторых странах Востока через своих миссионеров упорно забивало клин между славянами и тюрками, между православием и мусульманством в бывших союзных республиках. Чечня, а точнее, генерал-коммунист, захвативший власть, первым откликнулся на призыв фундаменталистов и принял их идеологию из соображений корыстных: получить поддержку и помощь с Bостока, закрепить свое положение падишаха. Он практически ничем не отличался от Кархана: оба служили в Советской Армии и коммунистическому режиму, оба воевали против мусульман — афганских моджахедов, и кто больше избил своих единоверцев, еще надо было посчитать; оба же затем начали работать против России. Вступив в разногласие с чеченским диктатором, Кархан, как; профессиональный разведчик и специалист по Востоку, мог бы постепенно образовать свою партию, основанную на экономических интересах и способную ослабить влияние корыстного соперника и тенденции к расколу не только в российских республиках с мусульманским вероисповеданием, но и бывших союзных. Все-таки дореволюционный опыт мирного сожительства разных конфессии в империи был уникальным, проверенным и жизнеспособным.
С Карханом следовало усиленно работать, причем методами, на которые он еще реагировал, — жестким психологическим давлением, всякий раз загоняя его в угол неоспоримыми фактами и вескими аргументами.
Иными словами, вести за него ту игру, о которой подозревали «горные орлы», и этим все дальше и дальше отводить его от бывших соратников, втягивать в глубокий и необратимый процесс размежевания, а может быть, и открытой вражды. К тому времени, когда бывший «грушник» созреет под натиском сложившихся обстоятельств для самостоятельной игры, отступать уже будет некуда, и ему придется принимать тайное покровительство своей собственной Родины.
Так планировал полковник Сыч, однако и здесь вдруг резко ощутился признак фатализма…
«Брандмайор» успешно провел пресс-конференцию, заставил ужаснуться и возмутиться самую «независимую» власть — четвертую по счету, «власть» над умами и общественным мнением. Несколько дней все средства массовой информации на все лады обсуждали то, что сейчас было необходимо и выгодно ФСК, строили предположения, предсказывали, анализировали, делали зловещие выводы, пугали народ и больше пугались сами. Журналисты толпами дежурили у подъезда на Лубянке, иногда самым «удачливым» и «всемогущим» удавалось пробиться на несколько минут в кабинет директора и получить короткое интервью. «Брандмайор» прилично отработал «оплошность» дилетанта в службе безопасности, проговорился о Кархане, а еще через пару дней интерес газетчиков к горячему материалу вдруг резко, как по команде, упал. Некоторые, стоящие на крайних позициях, еще продолжали шуметь и вещать о надвигающейся на Россию беде; самые же «независимые» прочно замолчали. И это было симптоматично: кто-то, на самом деле всесильный, велел не трогать проблем, связанных с чеченскими сепаратистами, и не поднимать волны возмущения в обществе. Точно так же, на самой высокой ноте, была оборвана «песня» прессы о фальшивых авизо и триллионах перекачанных в Чечню рублей, незаконных поставках нефти, которая экспортировалась в третьи страны, и прочих криминальных действиях, заставляющих гореть от возмущения всякое честное журналистское сердце.
Сыч предполагал, что так и будет, поэтому уже готовил новый ход — утечку «секретной» информации, когда его пригласил к себе «брандмайор». Кажется, он только что вернулся с теннисного корта, где проигрался в пух и прах: полковник никогда не видел на его лице тяжелой задумчивости — будто мать родную схоронил.
— Скажи мне откровенно, Николай Христофорович, к тебе никто не приезжал из… высших должностных лиц? — спросил он как-то отвлеченно и безнадежно. — Не интересовался работой?