Удар Молнии
Шрифт:
— Нет, — осторожно проронил Сыч, ожидая еще какого-то неприятного признания «брандмайора».
Сыч работал под плотным прикрытием своего руководства, и этот надежный громоотвод избавлял его от прямых контактов с кем бы то ни было — такие условия обговаривались заранее.
— Так я и думал, — обреченно вымолвил директор ФСК, но в глазах загорелся тихий злобный огонь. — Ты старый кагэбэшный волк… Скажи, как можно работать, если уже никому нельзя доверять?
— Вопрос риторический, товарищ генерал.
Кажется, «брандмайор» проговорился где-то еще, оплошал уже по-настоящему. Утечка информации становилась полезной, если давалась в строго дозированной форме, как гомеопатические средства. В ином случае лекарства обращались в яд…
— Я задаю вопросы самому себе! — вдруг вскипел он. — Любой секретный документ, касаемый чеченского вопроса, становится известным Диктатору. Как это называется?
— Это называется просто — сбор секретной информации. Служба работает.
— А нам как работать в этих условиях?
— Нам требуется извлечь из этих условий полезное для себя и использовать во благо, — невозмутимо сказал Сыч. — В наших руках теперь будет хороший канал для дезинформации. Только каждый шаг, каждую бумажку нужно делать с расчетом и умом.
— Да, Николай Христофорович, я подумал об этом. Я тоже становлюсь иезуитом… Но самое главное — операция с Карханом провалена!
Сыч ни о чем не стал спрашивать, не выдавая своих чувств, ждал, когда «брандмайор» признается сам. Он не признался, задавил в себе и возмущение, и обиду.
— Департаменту госбезопасности Чечни известно, что Кархан находится у нас, — вдруг заявил он. — И наша Комиссия по правам человека теперь спрашивает, куда мы дели гражданина Саудовской Аравии.
Это могло быть обыкновенной проверкой спецслужбами противника, которые отрабатывали Кархана со всех сторон, действуя исподволь и в лоб, по своим агентурным каналам и через государственные институты. Зная обстановку глухого непрофессионализма в органах власти, противостояния между чиновниками и аппаратами, они рассчитывали на возможность, что кто-нибудь да проговорится. Однако «брандмайор» что-то недоговаривал, и потому, вероятно, Кархана засветили по большому счету.
А даже малейшее подозрение могло свести всю операцию на нет. Скорее всего, директор ФСК неосторожно ответил на чей-нибудь вопрос, заданный ему на теннисном корте после интервью, опубликованного в «независимой» прессе.
— Жалко отдавать Кархана, — сказал Сыч. — Немедленно уберут.
— Туда ему и дорога! Пусть за него отвечают мудрецы из Комиссии по правам человека!
— Комиссия ни за что не отвечает. А вот нас в очередной раз вываляют в грязи. Кархан предстанет благородным разбойником, мы — злоумышленниками, наследниками проклятого прошлого КГБ. И убийство Кархана обязательно спишут на нас.
— Потому я и спрашиваю:
— Обвинение предъявим, но дело в прокуратуре обязательно развалят, — вздохнул Сыч. — Там не захотят ссориться с Комиссией по правам человека. Но даже если его и посадят, то он умрет в тюрьме от сердечного приступа или повесится еще в следственном изоляторе. А смерть все равно повесят на нас, иезуитов.
Директор ФСК походил по кабинету, потряс головой, зло рассмеялся:
— Теперь что же, нам его спасать? Парадокс! — Ничего, товарищ генерал, — успокоил Сыч. — Подобное случается во всех спецслужбах мира. А Кархан все-таки наш бывший разведчик, Герой Советского Союза… Мы ему устроим побег. Пригласим членов этой Комиссии, передадим из рук в руки, покаемся. Эти… члены обязательно захотят потолковать с мучеником из наших застенков, повезут его в свои апартаменты, чтобы устроить пресс-конференцию По дороге он сбежит. Ему ведь невыгодно позировать перед тележурналистами, знает, какая уготована судьба. Сбежит, а мы его встретим и надежно спрячем. Только об этом не следует нигде говорить…
— Да, я уже сделал кое-какие выводы, — недовольно проговорил «брандмайор». — Мог бы и не предупреждать… Все мордой об лавку!
— Извините, товарищ генерал, — удовлетворенно повинился Сыч. — За одного битого двух небитых дают.
Директор ФСК неожиданно остановился перед полковником, посмотрел ему в лицо, сузил глаза.
— Ты хитрый мужик, Николай Христофорович! Большой, а какой-то скользкий, неуязвимый. Тебя ведь голой рукой не возьмешь. Если хочешь, ты даже неприятен мне.
— Спасибо за откровенность, — усмехнулся Сыч. — Это мне нравится.
— Что тебе нравится? Откровенность моя?
— Нет, особенно ваша характеристика.
— Вот опять хитришь! — воскликнул «брандмайор». — Ты же меня презираешь! Ты же готов по физиономии дать! Ну скажи, дал бы? Ведь это я провалил операцию с Карханом!
— Дал бы, — помедлив, согласился полковник. — Если б знал, что делу поможет. Но ведь не поможет, а после драки кулаками не машут.
— Вот! Опять выскользнул! Как рыбина!
— Я не рыбина, товарищ генерал, — признался Сыч. — Я профессионал.
— Знаю! Я это знаю! — «Брандмайор» тяжело уселся за свой стол. — И еще знаю, что вы все, профессионалы, меня терпеть не можете. Вижу это в ваших глазах. Стоите тут передо мной, козыряете и презираете. Разве так можно работать? Вы же считаете, я щеки надуваю, а сам — идиот!
Прежде ни подобных откровенностей, ни разговоров директор ФСК не допускал. А когда-то и впрямь надувал щеки…