Удар Молнии
Шрифт:
Все делали руки послушной и очаровательной рабыни, однако же не позволявшей прикасаться к себе даже пальцем. Она обращала в небытие одного и тотчас же подступала к другому, вернувшемуся на свет Божий.
Вопреки своей воле, Саня дожидался, когда Халид выползет в предбанник, и делал несмелые попытки как бы невзначай притронуться к животу рабыни, облепленному мокрой газовой тканью, однако она всякий раз выверенно-точным движением уходила от жаждущей руки и лишь улыбалась, чувствуя свою бесконечную власть над свободным мужчиной. После нескольких неудачных попыток он не отчаивался — напротив, разгорался
Халид достиг цели, вогнал толстый гвоздь в голову, повернул интересы в нужную сторону, поскольку после этой бани, где не велось никаких разговоров относительно будущего, где все совершалось в томящей, сладострастной молчаливости, Саня шел как пьяный и ни о чем не мог думать, кроме только что испытанных моментов счастья и удовольствия. Шесть часов блаженства пролетели как один миг, на улице давно стемнело, и из тьмы сада, как из преисподней, перед ним явился курсант-«шестерка».
— С легким паром, батько! — приветствовал он. — Сияете, як золотой!
Грязев минуту тупо глядел в лукавые глаза хохла и не мог сообразить, что ему нужно.
— Объект отработал, — доложил он. — Ваша жинка непорочна, як дева Мария. Поганый турок тильки пошушукался и пийшов до своей хаты.
— Даже не целовались?
— Ни!.. А чього ему целоваться? Вин же шпиён, КГБ. Попытав жинку, да и сбег.
— Ну и ладно, — отмахнулся Саня. — А я чуть ее не убил, курву.
— Ох и ревнивый вы, батько! — засмеялся «шестерка». — Та ж и по делу! Человиков полно, а женок мало. Очами так и стригут!
Баня расслабила не только тело и душу, но и как бы отточила, выверила, сделала простыми и понятными недавно еще неясные мысли и вещи. Законная жена выполняла роль колуна в руках Бауди, не мытьем, так катаньем пыталась расколоть его перед каким-то важным делом на Балканах. И следовало признать, работала отлично, профессионально, четко, как аптекарь, дозируя правду и ложь. Грязев оценил это, как хладнокровный выстрел противника на поединке, но все равно оставалось ощущение горечи, обманутых чувств.
— В понедельник я найду тебе врача, — пообещал он. — Пусть лучше мое семя погибнет, чем растет в дурной земле.
В понедельник же с раннего утра его пригласил к себе Халид и был уже не тем расслабленным добряком, готовым жертвовать своей наложницей. В штабе сидел Бауди, в противовес начальнику «Шамиля», предупредительный и вежливый, как всегда готовый помочь в любом деле, кивающий, улыбающийся — эдакий китайский болванчик.
— Пришло время считать цыплят, — заявил Халид. — В Советской Армии это называлось осенняя поверка. Ну, а мы назовем — выпускные экзамены. У нашего дорогого Бауди находится пакет… с определенной задачей. Скажу откровенно, Александр, я не знаю, что в пакете. Вскрыть его следует в то время, когда этого потребует обстановка.
— Игра в «Зарницу», — пробубнил Грязев. — Детский сад…
— Путь у нас долгий, не простой, — закивал Бауди. — Тебе мы доверяем, ты профессионал, но люди в группе разные и до определенного момента ничем не связанные друг с другом…
— Скажи прямо — нужно их повязать кровью! —
— Можно считать и так, — ушел от прямого ответа Бауди. — Ты хочешь предложить что-то другое?
— Что предлагать, если в мире все давно уже придумано! Где будет операция? В Курдистане?
— Нет, на Балканах. Через час подойдет автобус. Так что впереди снова увлекательное путешествие.
— Через час я ехать не могу, — заявил Саня. — Мне нужно в город, свозить жену в больницу.
— Она что, заболела? — участливо поинтересовался Халид. — Почему не сказал вчера?
— Это вас не касается!
Он знал, что его сейчас ни за что не отпустят даже с территории лагеря, несмотря на доверие. С этого момента, по сути, началась какая-то операция, теперь уже не учебная, хотя носила экзаменационный характер.
— Клянусь, я позабочусь о твоей жене! — заверил Халид. — Вот тебе рука! Езжай со спокойным сердцем.
Грязев ни на минуту не сомневался, что о Вале-Ларисе здесь позаботятся, не оставят в одиночестве и тем более не вышвырнут из Турции без гроша в кармане. Здесь умели ценить профессионалов…
Времени оставалось лишь забежать домой, собрать кое-что в дорогу и проститься с женой, как рассчитывал Саня, навсегда. Едва услышав, что он уезжает, Валя-Лариса устроила истерику — тихую, беззвучную, слезную, чтобы проняло глубже, чтобы потом еще долго стояла в глазах и колола память, поскольку знала, что крик и рев вызовут только отвращение. А так — немой укор, тягостное ощущение собственной вины… — Прощай, Лариса, — сказал он спокойно. Она на миг вскинула голову, открыла глаза, хотела что-то сказать, вероятно, попросить не называть ее этим именем, но не успела. Грязев хлопнул дверью так, что вздрогнули саманные стены и тонко зазвенело в ушах…
Ситуация складывалась критическая: исчезновение Кастрата могло вызвать если не бурю, то совершенно непредсказуемые последствия. Все очень напоминало зыбкое положение, когда почти таким же образом из поля зрения чеченских спецслужб исчез Кархан. Но там, в Москве, были возможности играть, блефовать, дезинформировать; тут же, имея под руками лишь две «тройки» да несколько человек непроверенной, ненадежной агентуры, завершить операцию с Кастратом было практически невозможно. Более всего на нервы действовало время. Депутат Госдумы и так уже сидел в запасниках музея третьи сутки — срок в общем-то терпимый, но что делать с ним дальше? Его явных поисков пока еще не замечалось, брошенную возле села машину, естественно, к утру чеченцы нашли и уже наверняка перекрасили, перебили номера, тем самым спрятав следы, однако Диктатор мог в любой момент хватиться и начать розыски своего личного друга.
И сразу заподозрить руку Москвы…
К приезду деда Мазая «зайцы» ничего не придумали лучше, чем вколоть Кастрату три больших дозы героина — в этом угадывалось отчаяние и самая обыкновенная месть. Ко всему прочему, депутат оказался стойким к наркотику и даже после третьего укола не испытывал ломки, а когда получал насильный кайф, то попросту беспробудно спал, опьяненный до невменяемости. Головеров пытался еще дважды допросить его, однако Кастрат смелел с каждым днем, видимо, выжидал какой-то определенный срок, после которого поднимется тревога.