Угарит

Десницкий Андрей Сергеевич

Сильно сомневался я на самом деле, что нам захочется снова испытать судьбу, и что пещеры эти многоразовые, как карточки на московское метро. Но если был шанс вернуться в нашу реальность, его безусловно стоило использовать.

А что, если эта пещера ведет еще в какой-нибудь временной пласт, – внезапно пришло мне в голову. Попадем к динозаврам или, наоборот, в тридцатый век… Впрочем, нет. Жрец тут давно сидит, если бы через святилище шастали динозавры или экскурсанты тридцатого века, это не осталось бы незамеченным. В общем, как ни крути, а разгадка лежала внутри.

– Ладно, пошли, – сказал я уже с меньшим энтузиазмом, – посмотрим, что там, какие у них там чаши да образы.

Святилище было построено из камня, местами даже вполне неплохо обработанного. Мы осторожно поднялись по ступеням, которые пошатывались, словно пытались развалиться, прошли сквозь узкую дверь, которая со скрипом затворилась, едва вслед за нами шагнул внутрь жрец. Внутри, особенно после

уличного света, было темно, как в той самой пещере. Раздался скрежещущий звук, сверкнули искры, и запаленный факел ярко вспыхнул, освещая это небольшое помещение без окон.

Оно было совершенно пустым, и только у противоположной стены был огромный камень, а на нем торжественно возлежали два предмета. Две святыни. Образ и чаша.

Большая фотография Че Гевары и стеклянная бутылка из-под Кока-колы.

20

Много буйствовал славный воин,Воин многорукий Шад-Гиббару,Царства разрушал Шад-Гиббару,И царей приносил он в жертву:Заколол двух царей для богини,Трех правителей, четырех старейшинДля великой богини и страшной.Одевается она в кровавый пурпур,Разрушает земные царства,Порождает правителей новых,И рожденных ею пожирает.Имя ее – Риба-Люсьяту.Призывает его Риба-Люсьяту,Молвит ему грозное слово:«Уничтожил ты царство в Куббе,Ты смутил обитателей Париги,Ты потряс пределы Ам-Арики,Нет тебе равных, Шад-Гиббару!И теперь я тебя призываю,Я в поход я тебя отправляю,Чтобы ты разрушил город,Который мне неугоден.Гнев мой – на царство Угарита,На славных мужей мореходных:Меня они жертвами не чтили,На празднествах своих не поминали!»Шад-Гиббару в ответ ей молвил,Проронил могучий воин слово:«Высоки стены Угарита,Крепки запоры на воротах,У князей его великая дружина,У купцов его, что песка, богатства,Все воины его – меченосцы,Корабельщики с ветром поспорят.Как мне разорить великий город,Как превозмочь угаритян?»Молвила ему в ответ богиня,Проронила грозное слово:«Ты возьмешь с собой чашу гнева,Принесешь на пир их Кукта-куллу,И когда тельца они заколют,И когда кувшин вина откроют,Ты их напои из чаши гнева —Захмелеют, разум потеряют!Князей тогда никто не станет слушать,Купцов тогда, что нищих, прогонят,Воины перебьют друг друга,Растворят пред чужеземцами ворота.Корабли их не выйдут в море —Не будет средь моряков согласья».Вопрошает тогда Шад-Гиббару,Молвит он слово пред богиней:«Не захотят они пить эту чашу,Не по нраву им будет Кукта-кулла!Как же дам им испить из чаши гнева,Как тогда победить мне угаритян?»Отвечает ему Риба-Люсьяту,Слово ему богиня молвит:«Хитрость прояви, Шад-Гиббару!Когда пировать они сядут,Когда кувшин вина откроют,Скажи им: ваше вино не сладко,Скажи им: сладка Кукта-кулла.Кто ее изопьет, крылатым станет,Как орел, взлетит в поднебесье,Круг земель увидит немедля.Кто ее изопьет, свободен станет,Никто над ним не будет властен,Никто не отдаст ему приказа.Кто ее изопьет, разбогатеет,Золота – что песка морского,Серебра – что песка речного,Пурпура – что

воды в море будет.Захотят они тогда испить из чаши,Возжелают немедля Кукта-куллы».И отправился в поход Шад-Гиббару,Угроза всем царствам, Шад-Гиббару,Ловушек сплетатель, Шад-Гиббару,Шад-Гиббару, о погибель Угарита!

Часть вторая. Страна Финикия

21

Хорошо, мама моя не слышала, что мы тогда хором с Венькой завопили! Ну а что еще мы могли сказать? Угодить в какую-то задницу мира, да еще в офигенно доисторические времена, угрохать уйму сил и времени на поиски пещеры перехода, попасться на приманку местных аксакалов, поверить (ну ладно, убедить себя!), что вот он портал – и напороться на портрет аргентинского маньяка да пустую стеклотару! Остались только междометия!

А вот спутники наши ожидали какой-то другой реакции. Во всяком случае, на их физиономиях явно отразилось беспокойство, кто-то даже что-то попытался вякнуть, но страж чаши сделал жест и все снова заткнулись. А мы стояли как два болвана и тупо пялились на пожелтевшую бумажку с бородатой рожей и граненую бутылку. Стоп! Почему граненую? Кока-кола же давным-давно таких бутылок больше не выпускает. А-а-а, все понятно, я просто брежу… Это все жара, нервы, расстроенное воображение, вот и мерещится невесть что. Скоро тебя, Юленька, под белы рученьки да в рубашечке с длинными рукавами препроводят в соответствующее заведение и определят на продолжительный отдых. И правильно сделают, между прочим, а то совсем уже несусветная чушь в голову лезет. И вообще, нет никакого Угарита, это все дым, мираж, это мне на пляже голову солнышком напекло. Я в своей эпохе, в нормальном человеческом мире, а бутылка… Ну мало ли какой мусор в этих диких странах заваляться может…

Но почему тогда и Венька офигел? Ему-то что привиделось? И вообще, бутылок от Кока-Колы мы, что ли, не видели? Чего так волноваться-то? Я потрясла головой и ущипнула себя за руку в надежде, что все эти античные руины развеются, и я увижу нормальный человеческий мир, в котором люди говорят на понятном языке и не приносят жертв диким богам с покореженными детородными органами.

Но увы, окружающий пейзаж ни на йоту не изменился, только Венька с обалделым выражением лица медленно приблизился к святилищу и аккуратно, словно боясь, что он рассыплется, взял в руки портрет. Потом он сделал мне знак приблизиться и, оглядываясь по сторонам, тихо зашептал по-русски:

– Юль, по-моему, я сбрендил окончательно. Но там в подписи французские буквы. И вообще, это журнальная вырезка. Я ни-че-го уже не понимаю, абсолютно ничего.

Ну уж если он ничего не понимал, то я и подавно. Мы пялились на свеженайденные артефакты как бараны на новые ворота, пока к нам не подошел давешний хранитель музея и не обратился к Веньке в самых почтительных выражениях. Их разговор я понимала с пятого на десятое, однако уяснила, что портрет, оказывается, принадлежит мне, и что любезный старец пытается убедить нас, что все святыни были сохранены в максимальной целости и сохранности.

Нет, тут точно кто-то спятил окончательно и бесповоротно. Как это я умудрилась наразбрасывать тут французских журналов за стотыщ лет до Алена Делона? Я почувствовала, что у меня в самом буквальном смысле слова едет крыша. Виски словно обручем стянуло, а стены поплыли перед глазами так, что я была вынуждена быстренько плюхнуться на пол, чтобы банально не грохнуться в обморок он переизбытка информации.

Я потрясла головой, чтобы обрывки мыслей попытались хоть как-то уложиться в моих несчастных мозгах, и тут заметила сбоку в камне какое-то углубление. Увидеть его можно было только так, сидя на полу и изрядно изогнувшись. А в углублении что-то явно лежало. И это что-то было подозрительно похоже на замусоленные листки бумаги. Протянув руку, я осторожно вытащила из тайника заначку, но не удержалась и громко чихнула от поднявшейся пыли.

– Юлька, а это что такое? – и не успела я опомниться, как Венькина лапища выхватила у меня новую находку.

– Ну, ты… – попыталась было я отстоять свое право на трофей, но Венька внезапно довольно сильно сжал мое плечо и буквально впился глазами в покрывавшие бумагу строчки.

Мне показалось, или они действительно были написаны шариковой ручкой? Только в темноте было не разобрать этих каракулей. А еще говорят, что с ума вместе не сходят… Еще как сходят. Судя по всему, мы с Венькой точно сошли. Причем уже весьма давно…

– Дай сюда, я английский лучше знаю, – Венька и тут умудрился сыграть любимую роль Главного охотника на мамонтов, – дай, я разберу!

– Какой английский, лингвист хренов? – завопила я, – это что вообще тут такое происходит? Что за библиотека иностранной литературы? Мы в древности или где? Или мы домой уже вернулись, и тут опять верблюды и шаурма, и «гиф ми уан дуляр плиз»?

– О, это хорошо бы, – с энтузиазмом отозвался Венька и немедленно высунулся наружу. Впрочем, торчал он там недолго.