Угарит

Десницкий Андрей Сергеевич

Венька к бытовым неудобствам относился легче, понятное дело, мужчина, да еще с армейской выучкой, эти ко всему легко приноравливаются. А я каждое утро с возрастающим отвращением облачалась в хламиду, которую в трех щелоках мой – не ототрешь, взгромождалась на меланхоличного ослика, натершего почти до крови все мои чувствительные нежные места, и погружалась в полудрему – полузадумчивость под мерное журчание мужской беседы.

Нет, конечно, говорил Ахиэзер вещи интересные, но к нам они все имели отношение самое малое, поэтому я со спокойной совестью пропускала половину его слов мимо ушей. Зато вот встречу его с каким-то мрачным подозрительным дядькой, осторожно тронувшим Ахиэзера за плечо, когда тот

отдыхал после вечерней трапезы, углядела как раз я, а вовсе не скаут Венечка. Ахиэзер взглянул на незнакомца лениво, как будто и не узнал его, но видно было, что лень эта напускная, что он просто не хочет привлекать ничье внимание к этой встрече. Незнакомец легкой тенью выскользнул за дверь, а чуть погодя, сославшись на срочную потребность посетить окрестные кусты, из хижины исчез и Ахиэзер. Не знаю, что уж подумал Веня про мою внезапно проснувшуюся страсть к вуайеризму, но я не замедлила последовать за обоими мужчинами, кутаясь с головой в накидку и делая вид, что у меня тоже внезапно от кислого молока прихватило живот.

Скрывшись за какой-то растительностью, я огляделась по сторонам и, стараясь ступать едва слышно, почти ползком, тихонечко подобралась поближе к едва слышному журчанию гортанных голосов. К счастью, мне удалось найти такое место, и где меня было им не видно, а вот сама я всё отлично слышала, а кое-что и могла разглядеть. На мое счастье ветер разогнал облака, и внезапно яркая полная луна осветила увесистый и недвусмысленно позвякивавший мешочек, перешедший из рук Ахиэзера в руки незнакомца. Тот благодарно закланялся, повторяя какие-то непонятные заклинания, и растаял в тени за сараем, а Ахиэзер отряхнул руки и неспешно вернулся в дом. Когда он проходил мимо, я затаилась, стараясь даже не дышать, чтобы не вызвать у него ни малейших подозрений. Он тревожно огляделся, поднял камешек, кинул в моем направлении – видимо, проверял, не сидит ли в тех кустах какое-то животное. Что ж, промазал – и на том спасибо.

С трудом переведя дух, я по-прежнему на четвереньках подобралась к двери домика, в котором нам предназначили ночлег, надеясь, что в окна не были видны мои странные маневры. У самой двери я выпрямилась, стряхнула с ладоней налипшие травинки и комочки земли и со страдальческим видом ухватилась за живот. Принявший мои манипуляции за чистую монету Венька перепугался, ухватил меня за плечи и осторожно, как хрустальную, увел к месту ночевки. И только когда мы с ним вытянулись на старенькой кошме, прижавшись друг к другу так тесно, как только могут обниматься влюбленные, я едва слышно прошептала ему в самое ухо, что мне удалось углядеть на дворе.

– Понимаешь, он при этом очень странные слова говорил… – с сомнением сказала я, пытаясь точно припомнить услышанное.

– Какие слова? – рассеянно поинтересовался Венька, явно заинтересованный чем-то более интересным, нежели мой рассказ.

– Рогатый Зухель… – пробормотала я, не понимая, почему на Веньку внезапно напал приступ неудержимого хохота.

– Как? Как ты сказала? Рогатый Зухель? – переспросил Венька, снова разражаясь смехом. – Ну ты даешь, Юлька, это ж надо так…

– Что так? – обиделась я, пытаясь отодвинуться на край кошмы, чему Венька воспрепятствовал самым решительным образом. – Да говори ты по-человечески, чем ржать как ненормальный. Что я опять не так сказала? Вечно ты надо мной дразнишься, вместо того, чтобы нормально сказать…

– Ну Юлька, ну не дуйся… – Приведенный Венькой аргумент лишил меня остатков обиды.

– Понимаешь, какое дело… – Сказал он чуть позже, блаженно откидываясь на спину, – Ты бы не пыталась компьютерные словечки к древнееврейской жизни пристегивать, а то получается какой-то не пришей кобыле хвост…

– Сейчас я кому-то не пришью, а оторву, – Сонно пообещала я, – А к нам это какое отношение

имеет? И зачем эти Зухели Ахиэзеру?

– Понятия не имею, – так же сонно парировал Венька. – По-моему, тут вообще какая-то подковерная борьба идет, в ожидании скорой смерти Давида, а Ахиэзер то ли информацию собирает, то ли в политтехнологи рвется. Хотя, может, все совсем и не тааааак… Но мы же в любом случае знаем, кто наследует Давиду, верно? Так что беспокоиться нечего.

– Венька, ты о чем? Ну скажи по-человечески, – совсем уж сонно попросила я, – Какие политтехнологи нафиг в этой архаической дыре?

Но Венька только зевнул так, словно собрался проглотить меня вместе со всей окружающей обстановкой, но лишь легонько меня поцеловал и примостился рядом, обнимая и словно закрывая меня собой от всего света.

– Спи уже, завтра поговорим, темнота ты моя несусветная.

В других обстоятельствах за подобную фразу я запросто закатала бы комментатору в лоб, но сейчас мне было слишком спокойно и уютно, чтобы выяснять отношения, так что я просто свернулась клубочком поплотнее и молниеносно провалилась в глубокий крепкий сон.

Назавтра, однако, поговорить нам толком не удалось. Подъем оказался ранним и суматошным, и вообще караван собирался в путь в несвойственном ему темпе. Начальник колонны нес какую-то околесицу о внезапно изменившихся планах и необходимости срочно оказасться в Евусе до начала каких-то торгов, при этом отводил глаза в сторону и запинался, тревожно косясь в сторону Ахиэзера. Ясно было, что изменение темпов задано нашим спутником, но в расспросы мы решили пока не вдаваться, а сделали вид, что поверили всему услышанному. В итоге вместо привычного вялого трюхания караван пустился в путь в хорошем маршевом темпе, Ахиэзер подозвал к себе Веньку, и вдвоем они ехали первыми, словно милицейская машина с матюгальником во главе правительственного кортежа – расчищали дорогу от всяких встречных путников.

В итоге не успело солнце склониться к горизонту, как мы оказались у подножия какого-то очередного холма. На нем видны были крепостные стены, а у подножия и на склонах приютились бедные домишки людей, которым в крепости места не хватило – такое же невыразительное селение, грязноватое и неряшливое, как десятки увиденных ранее. Невысокие дома с плоскими крышами, редкие оливы и вездесущие колючки, камни и пыль, пыль и камни, репьястые козы, крикливые черноглазые мальчишки, и снова камни, камни и пыль – в общем, все как всегда. Прямо у наших ног текла тоненькой струйкой вода, и я ринулась к ручью, несмотря на все окрики караванщиков. Холодная вода оказалась невообразимо вкусной, я с наслаждением опустила в воду обе ладони, зачерпнула и плеснула себе в лицо полную пригоршню.

– Что это? – спросила я Веньку, ввернувшись к своим спутникам.

– Кедрон, – ответил тот озадаченно, – или подожди, нет, это Гихон… или Гихон не в той стороне? И к тому же источник Гихон был уже тогда спрятан, ручья не должно быть… Ничего не пойму. Вот вроде Масличная гора… А это… Это…

– Тут у Орны был участок поля, он тут зерно молотил, – подсказал ему один из наших спутников.

– А теперь? – ошарашенно спросил Венька.

– Царский жертвенник здесь теперь. Говорят, будут храм строить, Дом для Яхве, поближе к царскому дому.

Караванщик причмокнул, хлопнул по боку своего мула, и караван пополз вверх, к воротам крепости, а я затеребила за рукав внезапно остолбеневшего Веньку. – Эй, ау, что с тобой?

– Со мной ничего, – неожиданно сиплым голосом ответил Венька. – Юлька, мы… мы приехали. Это Иерусалим. Поток Кедрон – ты из него только что умылась. Масличная гора, вон там, по другую сторону. А это – это Сион! Град Давидов.

– Как Иерусалим? – не поверила я. – Эта несчастная деревушка? Да ладно тебе, кончай меня разыгрывать!