Угроза с севера
Шрифт:
Рубец начинался под левым соском и тянулся до середины груди, изгибаясь в сторону пупа. Удар был нанесен необычно, словно андрофаги метили в сердце, но вдруг передумали.
Или их отвлекли.
Могло ли оказаться так, что нападение варваров сорвало ритуал, чудовища совершили ошибку?
Каперед не успевал осмыслить эту идею, пробраться за стену, что возведена в его разуме. Он продолжал гладить рубец, ощущая шероховатую ледяную поверхность. Словно и не его это кожа, и не кожа это вовсе. Но что тогда? При свете дня Каперед не осматривал место,
Для этого человеку просто не хватало смелости.
От голода и недостатка сна воля Капереда ослабевала, и он перестал касаться больного места. Бреда не было, забвение обморочное не приходило. Человек вынужден продвигаться на юг, все дальше и дальше уходя от страшного места.
Время должно скрыть страшные воспоминания, усталость и голод подточить сомнения. Враги и собратья перестанут преследовать одинокого путника.
Капереду повезло, что о его существовании не знали ни варвары, ни пожиратели людей. Он призраком, болотным духом проскользнул сквозь серые влажные чащобы, уйдя далеко на юг, в те земли, куда не забирались торговцы славного Города.
Об этих землях не было ничего известно, о народах, населяющие эти леса, географы не ведали. Ни один перипл не описывал срединную часть Венавии.
А все потому, что великий Соун расположен далеко на западе, в трех днях пути, как прикинул Каперед. Он боялся подходить к реке, хоть это и был бы простым путем до гор, отделяющих Государство от Коматии.
Весна покинула этот край. Срединные земли больше всего походили на мир духов - холодный, мрачный, враждебный человеку. Волчьи стаи следовали по пятам Капереда, но не подходили к человеку близко, словно из опасения. Это казалось странным, эти звери должны быть знакомы с человеком, слабости двуногой твари им известны. Они не должны бояться, они должны нападать на него.
Стая преследовала Капереда вот уже несколько ночей. Днем Каперед видел одинокого, тощего волка, выходящего в поле зрения. Ночью звери выли, блуждали тенями среди мшистых деревьев. Ни одной попытки нападения не было. Каперед даже привык к постоянным спутникам и больше опасался варваров, нежели волков.
К тому же, эти глупые тощие твари отпугивали зверей - лесных котов, кабанов, возможно, медведей. По крайней мере, Капереду не довелось встретить их.
Волки отстали, когда Каперед достиг широкой реки. Ее русло протекало с юга на северо-запад. Наверняка она впадала в Соун, но Каперед понятия не имел, что это за река, где располагается ее устье.
Раздобыть бы лодку - мечтал Каперед. Ему хватит сил побороться с течением, а путь по реке намного быстрее, чем пешком через леса. Распутица замедляла его. Пройти удавалось незначительное расстояние, к тому же Каперед быстро выматывался, недостаток пищи и холод мучили его.
Ледяные ночи сменялись мрачными днями, когда подмерзшая земля превращалась в кашу, но изо рта все равно валил пар при дыхании. Каперед питался растениями, которые собирал по пути. Брал он только знакомое, не прикасаясь к прошлогодним ягодам,
Направившись вдоль русла реки, Каперед надеялся найти деревню, хижину рыболова или охотника. Хоть что-нибудь, где удастся пополнить припасы.
Вряд ли удастся сторговаться с местными: на продажу у Капереда ничего не было, выглядел он как мертвец, покинувший могилу. Придется украсть, если вообще будет что красть.
Каперед не верил, что встретит в мертвом крае хоть что-нибудь живое. Лишь ночами лес оживал, наполнялся призраками стонущими и плачущими. Ни одного живого существа, даже белки.
В вялых водах реки не плескались рыбы, в камышах на берегу молчали лягушки, не показывались цапли. Вымершая земля, залитая зимними дождями и заваленная снегом. В оврагах и тенистых местах до сих пор белели снеговые кости ушедшей зимы. Еще не скоро время источит эти осколки.
Лишь разлапистые ели давали хоть какой-то уют. Под их ветвями Каперед устраивался на ночлег, плотный полог защищал от ветров и ледяного ветра. Эти же ветви были ему пищей. Горькая кора, кисловатые иголки, набухшие в ожидании тепла почки.
Огня из отсыревших дров добыть не удалось. Каперед мечтал о чем-нибудь горячем. Простой воде, что вскипела в котелке. Но разве суждено этим мечтам исполниться? В этом-то крае!
Толи дело на родине. Лишь мысли о возвращении заставляли Капереда жить, идти дальше. Он помнил теплые, ласковые весенние ветра, знойное плодоносное лето и мягкую, ненавязчивую зиму.
И зимы там, дома, не такие как здесь. Они не лишают человека радости, не превращают его в мрачную развалину, заросшую тварь, покрытую слоем шерсти и натертую салом.
Южные зимы становятся передышкой, мгновением отдыха для человека в череде ярких, быстрых дней. Эти зимы помогают накопить силы перед очередным броском в безудержный омут действия: праздников и трудов.
Каперед вспоминал именно такие зимы. Не давая иным воспоминаниям омрачить то, что так долго берег, нес все время, что провел в изгнании. Он хотел вернуться не в суровый, неприветливый и грубый мир Государства, а в сотканный из воспоминаний дом. Там было его сердце, об этом сохранил он воспоминания; орды лжецов и лизоблюдов он не желал вспоминать.
В разгар лета ему удастся достигнуть Города, вернуться в Гирцию, куда ему нельзя возвращаться. Вновь назвать свое имя, войти в родовой дом. Это станет приговором для изгнанника. Но иного пути у Капереда нет. Не мог же он отказаться от мыслей о спасении отечества. Хотя бы попытаться это сделать.
Прошлое казалось нереальным при взгляде на эти вековые деревья, покрытые толстым покровом мха. Лишайники и папоротники окружали деревья и были столь насыщено зеленного цвета, что казались гостями из иного мира. Здесь как нигде сложно вспомнить многоцветие городского рынка, яркие краски храмов, красные крыши и белые стены жилых домов. И запахи иные. Грязь в этом лесу не такая.