ULTRAмарин
Шрифт:
Еще несколько попыток Сергеев сделал по старым связям, былые товарищи сочувствовали, многие даже предлагали залить пожар в душе сегодня же или в понедельник, что казалось им лучше: выходные – дни семейного штиля, не стоит усугублять. Вот так, блядь, все и отвечали Сергееву – подкаблучники, сидящие, как мыши, в своих комфортных норках.
Сергеев закончил мужской пасьянс и стал думать о женщинах, которые в разное время желали разделить все тяготы совместной жизни под одной крышей.
Он начал с девушки своей мечты. Она жила
Сергеев спел ей песню, что вынужден уйти и если она даст ему крышу, он будет признателен за семьсот долларов.
Она его выслушала. Этого признания она ждала много лет, но квартира, к сожалению, мужа, и можно только за тысячу евро.
Всего-то семьсот лишних зеленых стали непреодолимым препятствием для спасения когда-то любимого. Рынок есть рынок, и прошлое чувство не повод для демпинга.
Сергеев даже закурил от услышанного – сколько песен было спето, сколько слез пролито: «Люблю – не могу», – и вот плата за бесцельно прожитые годы.
Разуверившись в прошлой любви, он решил позвонить одной женщине, которая еще недавно предлагала себя со своей дочкой – прожить до гробовой доски и служить ему без страха и упрека.
Сергеев набрал номер и сразу дал отбой. Он со скрипом представил себя в трешке в Новокосино, где она жила с мамой и папой моложе Сергеева. Он увидел себя курящим на балконе вместе с тестем, которого будет звать папой и пить с ним в субботу за все хорошее. Девочка у женщины была крупная, и с ней на плечах в парке Сергеев продержался бы недолго. Как полюбить чужого ребенка, если с мамой не жарко, а холодно?..
Вяло покрутив страницы телефонной книги, он увидел много Кать и Зин, но позвонить и поехать как подарок было решительно не к кому. Всплыл один верный вариант в Австралии, где на ферме с сумчатыми жила жертва его любви. Быть фермером не захотелось совсем, да и жить там, где лето зимой, тоже не сахар.
На двух полушариях ему не оказалось места, но остался еще вариант – комната у одного поэта, который был уже полгода в дурдоме, а ключи передал ему для сохранности. И вот теперь эта комната стала единственной спасительной нитью. Он жалел поэта, денег иногда давал и слушал его пьяные бредни о закате мира.
От страха оказаться в данном месте он прикрыл глаза и представил себя голодным и холодным на матрасе, стоящем на стопках собрания сочинений поэта, которые никто не покупал. Стихи были хорошие, а люди стали черствые, да по-честному, просто говно-люди – ни духовности никакой, ни тонкости. Вот и довели поэта до скорбного дома.
Дальше – больше: привиделось, что он лежит на полу в этой комнате и помирает без помощи, даже запах почувствовал, нехороший такой, как в фильме «Пепел и алмаз», где главный герой лежит на свалке, пробитый насквозь, и умирает совсем неторжественно.
В
Слюни остановили слезы жалости за поруганную жизнь. Жрать захотелось смертельно. Сергеев мог за это малую родину продать. Но не звали – видимо, решили изощренно колоть и пытать хорошими продуктами. Он уже хотел пойти сдаваться на милость победителя, но дверь распахнулась, и румяный от кухонного жара оборотень сказал:
– Жрать будешь, сволочь?!
Понурив голову, Сергеев пошел на кухню и, прежде чем взял ложку со стекающими остатками сметаны, пробормотал:
– Прости подлеца, больше не буду…
Больше он уже добавить ничего не мог и стал качать, как нефтевышка, солянку в свою утробу. Спиной он почувствовал, как хлопнула дверь холодильника, что-то забулькало, и из небытия появился стаканчик с холодным напитком типа «водка». «Рано умирать», – подумал Сергеев и продолжил цедить солянку до последнего удара ложкой о пустое дно.
Подняв глаза на жену, он понял, что чеснок в солянке спас его, вампир улетел к тем, кто готовит без специй.
Он честно посмотрел ей в глаза и спросил наивно, за что его прессуют. Оказалось, что пока он вчера пил у Хайрулина, позвонил родственник из Риги и спросил, где Сергеев гуляет, а потом без повода порадовал жену рассказом, что, когда был проездом, они с ее муженьком чудесно поужинали в теплой компании с известными людьми. Особенно родственнику понравился певец Сюткин, веселый и приятный человек, и жена его, тоже хорошая, без понтов и вылитая леди Ди, дай ей Бог здоровья.
Жене стало так обидно – почему, когда люди приятные, то ее никогда нет, а как родственников из Рязани принимать или на поминки к начальнику, так она в первых рядах!
Сергеев даже ошалел от смехотворности повода, но спорить не стал – на второе были котлеты с пюре, и опять что-то забулькало.
Не о футболе
Миша, неуклюжий, худосочный мальчик, играл на аккордеоне и одним глазом через дверь в соседнюю комнату смотрел футбол («Бавария» – «Динамо»-Киев, суперкубок).
В то же время этот матч смотрела вся страна, все видели, как «Динамо»-Киев рвал «Баварию» в ее логове, на олимпийском стадионе Мюнхена, в далеком 75-м, а потом и в Киеве мы опять победили, как весной 45-го.
Олег Блохин забил три гола в двух матчах, и пионер Миша нашел себе героя на многие годы.
Миша любил футбол больше бабушкиных картофельных драников, больше коллекции марок колоний. Сам он играл плохо, но лучше всех знал, кто, когда, кому, в каком году и какой ногой забил. Он знал это лучше, чем Николай Озеров и Ян Спарре – легендарные комментаторы его детской поры.