Умение не дышать
Шрифт:
Мама швыряется розовыми вафлями.
– Селия! – кричит отец, отбегая в сторону. – Мы едем домой.
Он задевает тележкой стеллаж с товарами и уходит. Стеллаж качается, в тележку валятся пакеты печенья «Бурбон».
Когда все бегут вслед за моим отцом, я быстро расстегиваю плащ и аккуратно засовываю пачку печенья под мышку. Потом перехожу в соседний ряд и хватаю с полки свечки. Маленькие такие, тоненькие – их ставят на именинные тортики, но и они сгодятся. По крайней мере, хоть что-то будет у меня на завтра.
Ожидание – это все равно что слушать, как тикает
Я догоняю их на выходе из супермаркета. Диллон шагает рядом с отцом и отталкивает маму, когда та пытается встрять между ними. Он всегда защищает отца. Подлизывается, я бы так сказала. И я не понимаю почему, ведь отец так суров с ним. Он то и дело бубнит Диллону про хорошие отметки, а если тот получает плохую, отец заставляет его сидеть в кухне и зубрить. На меня из-за плохих отметок отец орет и наказывает тем, что не отпускает никуда из дому, но делать уроки он меня не заставляет – понимает, что это дохлый номер. Он махнул на меня рукой в этом смысле, и хотя бы за это я ему благодарна.
В машине начинаю жевать печенье. Все молчат. Через какое-то время предлагаю угоститься и остальным.
– Ты за него заплатила? – спрашивает отец.
Глядя в зеркальце заднего вида, я вижу, как покраснели у него краешки ноздрей.
Качаю головой.
– Господи Иисусе, Элси. Ты хочешь оказаться в колонии? Ты шагаешь туда семимильными шагами! В супермаркете есть видеокамеры, ты в курсе?
Я в курсе, потому что однажды меня водили в служебное помещение и показывали запись, как я пытаюсь засунуть пакет вермишели в карман пальто. Сама не знаю, зачем мне понадобилась вермишель. Вероятно, подумала, что она может пригодиться.
– Если ты так переживаешь, можешь вернуться и заплатить за печенье.
Отец жмет на газ. Когда мы входим в дом, он вырывает у меня пакет с «бурбонами» и швыряет в мусорное ведро. Мама меня не защищает, хотя обычно за ней это водится. Она думает о всяком другом. О завтрашнем дне.
Глава четвертая
Одиннадцатое апреля. Понедельник. Мой день рождения. Сегодня начинаются занятия в школе после пасхальных каникул, но я не иду на уроки. Сегодня мне в школу не нужно.
Когда я одеваюсь, небо еще дымчато-черное. Я думаю, что встала первой, но тут слышу звуки – мои родители ходят по своей спальне, открывается и закрывается дверца гардероба-купе, жужжат мамин фен и отцовская электробритва. Потом – шипение аэрозольного баллончика. Долгое и два коротких, пауза и еще одно короткое. Стонет электронагреватель в ванной, слышится плеск воды, но он то и дело замолкает из-за плохого напора. Из комнаты Диллона доносится сухой кашель. Но голосов не слышно. Пытаюсь представить, какой ор стоял бы в доме, если б можно было слышать мысли друг друга. Решаю, что это было бы невыносимо.
Час до выхода из дому. Этот час проносится так быстро, словно видеокассету ставят на быструю перемотку: чернота за окнами сменяется
Наконец в мою дверь стучит отец. В проеме возникает половина его лица, а потом и он целиком появляется.
– Ты готова?
Голос звучит равнодушно – так, словно он устал. Я киваю, не глядя на него. Нет сил смотреть ему в глаза. Он тоже кивает и выходит.
Жую жвачку «Wrigleys», потому что, если начну чистить зубы, сотру помаду.
Внизу вижу Диллона. Он ходит взад-вперед по гостиной.
– Что ты делаешь?
– Ничего, – отвечает братец, обхватив руками тоненькое, как тростинка, тело.
Мы начинаем ходить в разные стороны, встречаемся посередине гостиной, иногда задеваем друг дружку плечами. Отец ждет в прихожей. Его руки безжизненно висят. Тянется молчание, только урчат холодильник и мой пустой живот.
Последней выходит мама. В этот день она всегда одевается одинаково: белые джинсы и обтягивающая белая футболка, поверх которой она ничего не надевает, как будто сейчас середина лета. Словно призрак, она движется по прихожей к входной двери. Одним плавным движением берет со столика ключи от машины, передает их отцу, открывает дверь и набрасывает на плечи голубой дождевик. Мы все идем гуськом к машине. Стекло в двери дребезжит, когда мы ее закрываем. В оглушительной тишине едем к Ханури-Пойнт. Ехать туда всего-то пять минут – могли бы и пешком дойти, но мы никогда этого не делаем. Наверное, просто хотим побыстрее покончить с тем, что нам предстоит.
Никто не говорит: «С днем рожденья, Элси». Я поздравляю себя сама и представляю свой день рождения когда-нибудь в будущем, когда у меня будут и поздравительные открытки, и подарки, и пирог из пончиков.
Глава пятая
Черный остров – на самом деле не остров, а полуостров, который тянется в Северное море от Инвернесса. А Черным его называют потому, что, когда вся остальная Шотландия покрыта снегом, на нем снега нет, – так мне сказал кто-то. Похоже, у нас тут какой-то свой микроклимат, а именно пронизывающие холодные ветры, дождь и туман. Правда, иногда бывает метель.
Ханури-Пойнт – маленький выступ на востоке Черного острова; он еще сильней вытянут вперед, устремлен в бурную воду. Порой возникает чувство, что мы живем на краю света.
Останавливаем машину, выходим и семеним по камням, будто лемминги. Небо белесое, ветер гонит тучи над морем. Пробираемся вокруг маяка, бредем по галечному пляжу. На краткие мгновения появляются клочки бледно-голубого неба и снова исчезают. Выцветший дождевичок мамы трется о коричневый шерстяной джемпер отца. Они идут рядом, шагают в унисон – похоже, простили друг друга за скандал из-за печенья. Мама клонится к отцу, будто не может идти без его помощи.