Умер-шмумер
Шрифт:
— Хватит, Ника, окосеешь!
— Да, правда, и вообще… Я пойду спать, Владик, спасибо за все, но я пойду… У меня сил больше нет…
Утром поговорим.
— Погоди, я хоть доем…
— Доедай, в чем проблема, я пойду… Не волнуйся.
Он не стал возражать, видел, что ей действительно нехорошо. Она побледнела, глаза покраснели.
Сейчас она выглядела немолодой и некрасивой.
Не умеет пить… Ей надо было снять напряжение, вот она и перебрала… Ну ничего, завтра все будет отлично.
Он спокойно доел свой бифштекс, потом еще съел десерт, расплатился и не спеша поднялся на третий
Он собирался уже тихонько прикрыть дверь и уйти к себе, как вдруг услышал странные звуки. Она плачет? Нет, это не плач. Смеется? Сама с собой?
Нет, это не смех. Задыхается? Ему стало тревожно.
Он осторожненько открыл дверь и прислушался.
Странные звуки доносились из ванной и больше всего напомнили ему приступ астмы у одного его коллеги, свидетелем которого он был. У нее астма?
Но тогда ей нужна помощь. Он шагнул и открыл дверь в ванную. Ника, совершенно голая, сидела на полу и, вцепившись зубами в махровое полотенце, выла. Этот задушенный полотенцем вой был не громким, но оттого еще более страшным. Он кинулся к ней:
— Господи, Ника, что с тобой?
— Уйди, уйди, — бормотала она. — Пожалуйста, уйди!
И тут он заметил на раковине ополовиненную бутылку виски.
— Боже, ты так надралась, что ты делаешь, зачем?
Он пытался поднять ее с полу, но она, видимо, только что принимала душ и была еще мокрой и скользкой. От ужаса и жалости у него все перевернулось внутри.
— Ника, маленькая моя, что ты, что ты плачешь, ну прости, прости меня, только не плачь, не надо…
— Я не плачу, я не умею плакать… не получается, — тихо проговорила она. — Уйди Влад, прошу тебя, уйди!
Он схватил другое полотенце, накинул на нее, вытер и так, в полотенце, поднял с полу. В самом деле, глаза у нее были сухие, ни слезинки, а лицо такое несчастное, такое пьяное и такое красивое… Он прижал ее к себе.
— Ника, девочка моя, маленькая моя, ты зачем так надралась, тебе же плохо, пойдем, я тебя уложу, тебе надо уснуть, а завтра опять будет чудесный день, у меня есть таблетки от похмелья… Успокойся, Котофеич, все же хорошо, — бормотал он, прижимая ее к себе все крепче. Он ненавидел женские слезы, они всегда приводили его в крайнее раздражение, но сейчас он не чувствовал ничего, кроме любви, тем более что слез как таковых и не было. Он отнес Нику на кровать и вдруг ощутил непреодолимое желание поцеловать ее в шею, не удержался и поцеловал, а дальше он уже ничего не помнил. И никакая Джинджер ему не понадобилась…
Он проснулся оттого, что в окно светило солнце.
Ах, хорошо! Он тут же вспомнил прошедшую ночь.
Это было что-то особенное, сладострастно потянувшись, подумал он. Сказочный секс с любимой женщиной. Оказывается, так бывает. Я что же, ее люблю? Выходит, что так… От воспоминания о жутком вое пьяной, мокрой, жалкой женщины не осталось и следа, помнились только сияющие глаза и сумасшедшие ласки, сменяющиеся сумасшедшей нежностью… Вот так и сходят с ума от любви… Какое счастье, что я ее встретил, что она со мной… И вдруг до него дошло, что ее нет в постели. Он прислушался, из
Ему вдруг стало тревожно. Он вскочил:
— Ника! Ника!
Ни ответа ни привета.
Наверное, пошла в магазин, что-нибудь купить.
И вдруг его пронзила мысль — она вчера не захотела делать покупки с ним вместе, потому что собиралась купить виски. Тайком. Она ушла на десять минут, вернулась совсем другая и попросила жвачку… Там рядом было придорожное кафе… Да, все сходится. Но она не похожа на пьянчужку… Просто, видимо, она слишком напряглась, чтобы не показать свое волнение…
Он заглянул в ванную и увидел, что бутылка пуста…
Так. И куда же она, пьяная, с утра пошла?
Он молниеносно оделся, не стал даже принимать душ и бриться, и побежал вниз.
— Простите, — обратился он к портье, — дама из триста пятого номера не выходила?
— Она уехала и оставила вам записку, вот!
— Уехала? Куда уехала?
— Вероятно, в записке все сказано, — вежливо напомнил портье.
Он развернул записку. «Влад, прости, я уезжаю.
Было чудесно. Но — было… А больше ничего не будет, я не хочу. Прости еще раз за вчерашнюю истерику, я выпила лишнего. Ника».
Он стоял в полной растерянности. Потом обратился к портье:
— Извините, а как вам показалось, дама была… здорова… Она была в нормальном состоянии?
— Мне показалось, что да… — И видимо, из сочувствия к его растерянности, добавил:
— Дама спросила, как ей попасть в Бонн, я вызвал такси, чтобы ее довезли до вокзала.
— Давно?
— Часа полтора назад. Если она уехала десятичасовым поездом, вы не успеете ее перехватить.
— Да нет, я и не думал, спасибо… Я просто поеду в Бонн.
— Советую вам позавтракать сначала.
— Спасибо. Не хочется.
— Но у вас же заплачено, сейчас вам завернут с собой, подкрепитесь в дороге.
И пока он кидал в сумку свои вещи, горничная принесла ему пакет.
— Вот тут две порции, мадам тоже уехала без завтрака.
Милые, честные голландцы, отчего-то растрогался он. Он вдруг стал таким сентиментальным и уязвимым. А может, не надо ехать за ней? Не хочет она, ну и ладно. В конце концов, ты удовлетворил все свои желания, вот и успокойся. Но не получалось. Мысль о том, что Ника, пьяная, не говорящая толком ни на одном иностранном языке, одна куда-то едет, казалась непереносимой. Нет чтобы спокойно жить дальше, мне нужно только одно — убедиться, что она добралась до Аллы. А там уж ее обиходят, она рассказывала вчера, что Алла ее давняя и очень близкая подруга, а Белла Львовна врач, так что… Главное, чтобы она до них добралась. А на поезде она доедет до Бонна лишь через несколько часов, значит, спешить не стоит. Да и вообще… куда спешить? Позвоню Алле, и тогда все, а пока прогуляюсь по Амстердаму, я так его люблю. И он поехал в город. Но ничего, кроме отвращения, не ощутил. За те пять лет, что он тут не был, заметно прибавилось эмигрантов с востока и юга, а с ними и грязи, раздраженно думал он. Интересно все же, почему она сбежала? Ведь ей было хорошо со мной, так же волшебно хорошо, как и мне с ней…