Unknown
Шрифт:
– - А, так ты еще и не слушаться! -- закричала мать. -- Постой же, белогвардейская твоя морда!.. А ты, дура, не плачь. Я тебе дам шоколаду. У, ревунья несчастная!
А Машутка ревела чем дальше, тем больше.
– - Да, как же, брала я ваш кисель!.. У вас я все брала. Иголки, небось, тоже я брала, а потом сами нашли. Все я-а-а...
– - Замолчишь ты, дрянь?
Но Машутка только того и хотела, чтобы мать дрянью ее обозвала. Видно, во святых ей не по нутру было теперь ходить. Вот она и обрадовалась, что теперь она -- дрянь. Мать ее схватила, чтобы в комнаты унести, а она
– - Не хочу шоколадки, хочу киселя!
Ну, мать ее посередь пола и бросила, а сама подошла к гостям и все объяснила. Тем что же приходится? В чужом доме: орать-то не на кого. А отец был хороший: он никогда на мамку не орет. Взял только веревку и пошел на кухню:
– - Надо, -- говорит, -- этого пса проучить, хоть я ему и не хозяин.
И гости с ним пошли. Оно, конечно, на такую собаку, которая кисель с ванилью слопала, всякому посмотреть приятно, да и учить ее, видно, будут не плохо.
А Машутка сначала все сидела на полу да повторяла:
– - Мам, а мам, дай киселя! Мамка же!..
Потом подкралась к двери кухни и тоже стала смотреть. Сердце у нее стучало громко, -- так громко, как стучат ночью часы. Волчок увидел людей и перестал бить хвостом. Он не был глуп и понимал, что его дело плохо, особенно, когда он увидел в руках у Машуткиного отца веревку.
"Не по правде, -- думал Волчок, -- ведь оно лежало на полу. Люди хотят меня бить не по закону".
Что ему оставалось делать? Он и зарычал, оскалив зубы.
– - А, ты так? -- сказал отец. -- Марш сюда!
И он больно схватил Волчка за ухо и потащил. Ну, и Волчок тоже не плох: раз на то пошло, он цап его зубами за руку. Шерсть поднялась у него дыбом, и он стал уж не собака, а дикий зверь. Он был один против людей и знал, что не сдастся без боя.
Машутка хотела крикнуть: "Не троньте его, это я опрокинула кисель!", но было уже поздно, потому что вся рука у отца была в крови. Вдруг Марфуша закричала от наружной двери:
– - Да он бешеный! Глядите, глядите: у него изо рта идет белая пена.
А это не пена, а кисель. Народ-то ведь глуп: они и побежали -- кто на кого. Один поперек упал. Волчок прижал к спине уши да на них. Едва выкатились из кухни, и все двери на кухню, и снаружи, и изнутри заперли.
Остался Волчок победителем на кухне один, все углы обнюхал, понюхал еще раз и кисель да весь его и слопал, а там, небось, фунта три было. Брюхо у него раздулось, и он от скуки зевнул. Стали его кусать мухи, он и начал царапаться в наружную дверь. Слышит: за дверью говорят люди. Среди них он узнал голоса старика Трофимыча и Машуткиного отца. Что они говорили, -- он не понял, потому что собаки все равно как и немцы, плохо понимают по-нашему.
А люди говорили вот что.
– - Я отворю дверь, -- сказал Машуткин отец, -- а ты, Трофимыч, сразу накидывай ему на шею петлю и волоки его в сарай. А я схожу за милиционером, -- тот его и застрелит из револьвера. А петлю затяни потуже.
– - Я-то затяну, -- сказал Трофимыч, -- затяну хоть самому чорту.
Дверь открылась, и Волчок бросился на лестницу. Вдруг что-то сдавило ему шею, и он полетел куда-то вниз. Трофимыч его тащил, и он ударялся боками и спиной о каждую ступеньку
На этом месте, товарищи, давай передышку сделаем. Спрошу я вас: хорошо сделала Машутка или плохо? -- Плохо. Так ведь она это со страху сделала. А вы никогда не врали со страху? -- То-то. Мало ли кто не ошибался. Плох не тот, кто ошибся. Ошибался всякий: на то и человек, чтобы ошибаться. А плох тот человек, который своей ошибки исправить не умеет. Вот теперь и посмотрим, как Машутка поправляла свою беду. Значит, слушайте.
Сидит Машутка у окна и видит, как Трофимыч Волчка на веревке по двору волочет. У того красные глаза на лоб вылезли, длинный язык где-то сбоку болтается, и сам он не идет, а больше на всех четырех лапах по земле едет. Швырнул Трофимыч Волчка в сарай и дверь большим колом снаружи припер. Смотрит Машутка на дверь сарая и знает, что лежит там избитый Волчок, и сейчас в него стрелять будут. И кажется Машутке, что печальные глаза Волчка смотрят на нее сквозь дверь прямо ей в сердце, и сердце у нее стучит, стучит... Сердце уж так неудобно устроено у человека, что оно не терпит неправды и начинает стучать:
– - Стук, стук, человек, проснись: ты сделал неправду. Стук, стук, человек, я никогда не замолчу, человек! Я буду стучать днем, когда все люди говорят и ходят, и когда светло, и я буду стучать ночью, когда темно и все спят. Я буду бить, как молотом, и отдаваться в ушах, пока ты не проснешься, человек.
И Машутка испугалась своего сердца и закричала:
– - Мама!
Но мама не могла ей помочь, потому что сердце у нас внутри.
Тогда Машутка слезла со стула и начала потихоньку прокрадываться к двери.
– - Стук, стук! -- говорило сердце. -- Ничего, девочка, не бойся. Смелее шагайте, маленькие ноги, по дороге к правде. Нет ничего на свете лучше и краше правды. За правду стойте крепче все до единого, -- даже до самой смерти.
И Машутка шла и все слушала, как стучит ее сердце.
– - Теперь вниз по лестнице, -- говорило сердце. -- Стук, стук! По ступенькам вниз, стук!
А дальше Машутка и сама знала, что нужно делать. Никто не видел, как девочка мышкой прошмыгнула по двору к сараю, как ухватилась ручонками за толстый кол, как повалила его и вошла в сарай. Волчок сначала зарычал, а потом увидел, что это Машутка, и шевельнул хвостом.
Он лежал в углу, положив морду на лапу, и глаза его плакали от страха и обиды.
"Спасибо, -- говорили его глаза, -- что хоть ты пришла. Я всегда знал, что ты хорошая".
Но Машутка подсела к нему, обняла его руками за шею и сказала:
– - Нет, нет, я дурная, Волчок. Это -- сердце у меня хорошее, а сама я -- дурная. Хуже меня нет на свете. Только теперь ты не пропадешь, Волчок, -- нет, нет, -- или мы пропадем вместе.
В это время за дверью голос Трофимыча сказал: