Уорлегган
Шрифт:
Время шло. Фрэнсис пытался считать. Из шестидесяти минут сложился час. Потом прошло три часа. Наверное, сейчас уже больше восьми. Кто-нибудь скоро придет. Конечно, все пойдут к тому месту, где утром велись взрывные работы. Где-то капала вода, в его ушах все громче и громче звучали спасительные шаги. Чтобы оставаться в своем уме, Фрэнсис досчитал до двухсот, а затем закричал и снова начал считать. Голова закружилась.
Руки одеревенели. Все чаще его охватывала судорога, ноги стали свинцовыми, опухли и онемели. Иногда он забывал цифры и заговаривал с людьми, приближающимися к нему в воде. Страдающий подагрой,
Фрэнсис снова начал считать, а затем вдруг услышал треск дерева, посмотрел наверх и увидел Росса, сидящего на коленях на краю шахты, тянущего ему руку на помощь. Росс сказал раздраженно:
— Боже, почему ты не научился плавать? — и Фрэнсис, полный отчаянья, дотянулся до руки, принимая помощь. Казалось, их пальцы соприкоснулись, а затем поток воды с грязью залепил рот и нос, и Фрэнсис изо всех сил оттолкнулся ногами, чтобы выбраться на поверхность. Рука соскользнула с гвоздя, Фрэнсис почти лишился жизни, мечтая о спасении, и только смерть вернула его в реальность, только смерть разбудила инстинкты самосохранения. И так будет с каждой новой попыткой, вплоть до последней.
Фрэнсис пытался взбодриться. Завтра в это же время или через пару недель он будет смеяться, вспоминая этот случай. Или будет мертв... Завтра в это же время он будет нежиться в удобной постели и приходить в себя. Или его распухший труп будет лежать под простыней в большом зале в Тренвите, ожидая похорон.
Он задыхался. И это хуже всего. Сейчас, чтобы закричать, ему приходилось полминуты хватать ртом воздух, чтобы восстанавливать силы. Уже больше десяти. Скоро кто-нибудь должен появиться. Он не мог просто исчезнуть бесследно, чтобы никто не побеспокоился. Керноу видел, как Фрэнсис спустился вниз. Они должны начать волноваться и додуматься. Для чего им мозги! Хеншоу часто бывает в шахте с пяти до шести. Часто к нему присоединяются Росс и Фрэнсис, посмотреть, как идет работа. Но не сегодня. Разумеется, не сегодня.
Фрэнсис издал крик на высокой ноте, срываясь на визг, и замолчал, задыхаясь. Гвоздь, сжимаемый мертвой хваткой, подался в гнезде. Еще одно движение, и он выскочит.
— Помогите, помогите! — прокричал он. — Помогите, помогите! — и так с десяток раз все громче и громче, пока не осип и не стал вдыхать и выдыхать с одинаковым хрипом. По его щекам текли слезы...
Боже, у меня теперь есть причина жить, я не хочу умирать!
Примерно в это время Элизабет захлопнула книгу, по которой учила Джеффри Чарльза читать.
— Время ужинать, дорогой. Папа скоро вернется, а ему нравится, когда в семь вечера ты уже отправляешься в кроватку.
— Еще чуть-чуть, мамочка.
— Нет, ты и так уже сегодня получил больше, чем следовало.
— Могу я выйти и поиграть до прихода папы?
— Нет, мой сладкий. Ты можешь поиграть, пока не приготовится ужин. Будь неподалеку, когда я позову... И надень шапочку!
Джеффри Чарльз вприпрыжку выбежал из комнаты, и Элизабет взглянула на часы. Было около половины седьмого.
Глава
Росс вернулся незадолго до восьми и обнаружил, что Демельза наверху уже в пятый раз штопает занавески на северном окне спальни и не услышала его возвращения.
— Росс! Ты вернулся раньше, чем я ожидала. Ты поужинал?
— Да. Что ты делаешь?
— Чиню то, что Джереми натворил сегодня утром. Он очень любит цепляться за что-нибудь в поисках поддержки.
— Ты скоро сотворишь новые занавески, с такой-то вышивкой!
— Не всё так плохо. Что было в том письме?
Росс сел в кресло и начал стягивать сапоги, а когда подошла жена, позволил ей помочь. Пережиток былых дней, который она почему-то любила и сохраняла. И пока Демельза снимала с него сапоги, Росс рассказал ей, о чём говорилось в письме.
— И это правда? Я имею в виду про залог?
— Правда. Когда я брал деньги, меня в первую очередь волновало их получение, и не сильно беспокоило, каким образом. Именно Пирс, когда я пришел к нему, первым заговорил о повторном закладе. На следующий день он выдал деньги, а я подписал бумагу... Я воспринял ее как новую закладную, хотя на самом деле это оказался вексель. Я полагаю, что знал об этом, но не обратил в то время никакого внимания. Да это было и не важно, пока Пирс держал вексель у себя, как поступил бы друг и честный человек. Я зашел к нему. Ты считаешь меня задирой, Демельза?
— А ты что, грубо обошелся с Пирсом?
— Я его и пальцем не тронул, но, думаю, вел себя грубо — грохнул рукой по столу и сломал крышку табакерки. Пирс дрожал, как желе — сплошной жир без костей, но сделанного не воротишь. Вексель поменял хозяина, как и сказал Паско, и сейчас им владеет Кэрри Уорлегган. Так что придётся иметь дело с ним.
— Ты поехал к нему?
— Я заехал к нему домой, но его не было. Думаю, это правда, так как ставни были закрыты.
— И что же теперь, Росс?
— До ноября Уорлегганы ничего не смогут поделать. Потом они могут дать мне месяц, чтобы погасить вексель. В декабре я должен найти четырнадцать сотен фунтов или объявить о банкротстве.
Демельза поставила его сапоги рядом с креслом, но осталась сидеть, опершись локтями о колени и глядя не на него, а в пространство.
— Мы можем занять денег где-то еще?
— Не знаю.
— Что будешь делать?
— Еще почти два месяца до того, как вексель могут предъявить к оплате. Мне следует поблагодарить Паско. И еще четыре после предъявления, прежде чем наступит время платежа.
Демельза не хотела, чтобы Росс видел её лицо, поэтому развернулась на корточках и встала.
— Ты уверен, что Кэрри так и поступит? Потребует оплаты?
— А ты бы не стала на его месте, учитывая их отношение ко мне?
— Я встречалась с Кэрри?
— Тогда, на балу. Пятидесяти с небольшим лет, маленькие глазки и неприятный взгляд. У Джорджа, хотя я и терпеть его не могу, всё же есть определенные принципы — по крайней мере, мне так кажется. У Кэрри их вообще нет. Он ростовщик, стервятник. Для Джорджа почти все двери в обществе открыты. Вскоре откроются и все остальные, и это накладывает на него некоторые обязательства. Николас, его отец, тоже обладает приличной репутацией. Дядюшку же Кэрри из всей семейки ненавидят сильнее всего.