Ураган (сборник)
Шрифт:
Согнутый указательный палец слегка щелкнул по пластмассе письменного прибора, как бы говоря: «Вот видите…»
— …и появилось в язычковой доле левого легкого… — Тем более больная нуждается в цефамизине. — Э-э, видите ли, Владимир Игнатьевич, это похоже на летучее затемнение. Цефамизин сейчас только ослабляет больную…
— Рискованное заявление, коллега. Действие — еще рискованней. Что сейчас означает каждый миг промедления, представляете?
«Полный набор медпрепаратов по схеме» снимает ответственность, даже если один из них ослабит деятельность другого. Но кто это определит? Зато отсутствие какого-нибудь из них отметит каждый».
— Гемоглобин резко упал и продолжает снижаться.
— Если?
Серые глаза мгновенно изменили выражение. Они еще были вполне доброжелательны, но уже смотрели в упор, уже упреждали и предупреждали, поймав противника в крестик прицела.
— Сомневаетесь или утверждаете? Есть доказательства или только предполагаете вы?
— Помнится, Владимир Игнатьевич, однажды я наблюдал схожую картину. Тогда подобные затемнения вызвали личинки аскарид…
— В медицинской литературе описаны такие случаи. Но мы имеем дело не с личинками, а с новым вирусом гриппа.
— Вот как раз в этом я не уверен.
— Достаточно неуверенности и неясных подозрений ваших, чтобы отменить мои рекомендации?
Профессор легко поднял свое стройное гибкое тело из кожаного кресла. Он был на голову выше Евгения Максимовича и раза в полтора тоньше. Сильная худощавая фигура спортсмена. Каждое движение было пружинистым и точным. Холодноватые глаза, тонкие брови вразлет, хрящеватый нос над неожиданно маленьким детским ртом и выступающим энергичным подбородком. И выглядел он значительно моложе своих лет — этаким двадцатисемилетним молодым человеком. Его можно было принять за спортсмена, за офицера, за каскадера, но только не за крупного ученого, имеющего несколько десятков серьезных публикаций. Рядом с ним Евгений Максимович со своим брюшком и ранней, но уже отполированной лысиной в венчике седеющих волос, с полными губами и острым носиком, утопающим в свекольных оладьях щек, казался еще старше и несуразнее.
Профессор вздохнул и, стараясь говорить помягче, произнес: — Статус-кво придется, коллега, вернуть. — Но… — Оставим ненужные пререкания. Тем более что не впервые дискутируем мы.
Правая щека Евгения Максимовича вспыхнула — он накрепко запомнил тот злополучный день, когда Владимир Игнатьевич оказался прав и правота его обнаружилась как будто случайно в присутствии множества людей.
Он кивнул и пошел к двери, ссутулившимся и постаревшим. Вослед донеслось:
— Извините, но превыше всего интересы дела, коллега. «Мог бы сказать еще «интересы дела, которому мы оба служим», или упомянуть «здоровье больных», подумал Евгений Максимович. — Мог бы скрупулезно допытываться, на каком основании я назначил больной фуразолидон, и вынести этот вопрос на обсуждение… Что бы я ответил? Ссылался бы на схожие ситуации, на интуицию? Слабые аргументы. Почему он этого не сделал? Жалеет меня? Он, который не жалеет никого?..»
Евгений Максимович быстро отдал распоряжение сестре. Приходилось торопиться — начинался обход, а он не хотел попадаться на глаза ни главврачу, ни Владимиру Игнатьевичу, если тот сегодня пожелает лично присутствовать на обходе. Да и сестры любопытствовали, чего это он не уходит домой после дежурства. Он переждал обход во дворе и вернулся в больницу через «черный» ход, по которому обычно в столовую разгружали продукты. Накинул на плечи халат, выглянул в коридор и на носках пробежал в палату.
Надя каким-то образом уловила пришаркивание его шагов, раскрыла большущие свои синие глазищи, улыбнулась:
— А я так и знала, что вы забежите перед уходом. Он еще не успел ничего спросить, как она ответила:
— Могу обрадовать вас, доктор. Сегодня чувствую себя немного лучше. Честное слово. И голова меньше кружится, и не так тошнит.
— Вот
— А что это за важная птица присутствовала сейчас на обходе? Сначала подумалось: практикант какой-нибудь. Молодой такой, спортивный, быстрый. Его все слушаются и, мне показалось, побаиваются. Обещал скоро поставить меня на ноги…
— Это профессор Стень, Наденька, известный ученый. Уж он- то обязательно вас вылечит.
Она попыталась улыбнуться, но на этот раз ничего не вышло — видимо, ей стало хуже: много сил ушло на те несколько бодрых фраз, которые она успела произнести. Евгений Максимович едва расслышал: «Вы…» Он наклонился ниже:
— Что вы хотите сказать, Наденька?
— Вы вылечите меня. Вы — добрый…
Из ответов профессора Стеня В. И. на вопросы корреспондента:
«Корреспондент. Владимир Игнатьевич, почему вирус открытой вами новой разновидности гриппа иногда называют «странным»?
В. И. Стень. Он вполне заслужил это название. Температуру вызывает невысокую — обычно не выше 38 — 38,5 градуса. Очень слабо выражены насморк, кашель. И сам вирус в первую неделю не удается выделить обычными способами. В то же время новый грипп чрезвычайно опасен, так как может привести к полному истощению организма.
Корреспондент. Какие меры борьбы рекомендованы? Что нужно знать населению о болезни?
В. И. Стень. Грипп, как известно, передается в основном капельным путем. Так как при этой форме насморк и кашель выражены очень слабо, главная опасность заражения — в посуде. Первое требование — больному необходимо выделить отдельную посуду. При первых признаках недомогания следует немедленно вызвать врача и лечь в постель. Мы рекомендуем витамины, особенно С и группы В. К сожалению, не могу рекомендовать имеющиеся в аптеках противогриппозные сыворотки — они оказались в данном случае неэффективны. Только в условиях клиники мы даем больным препараты по разработанной и выверенной схеме.
Корреспондент. Что вы можете сказать по поводу панических слухов, будто новый грипп неизлечим и все заболевшие им умирают?
В. И. Стень. Слухи явно преувеличены, как всякие слухи. Но повторяю: болезнь чрезвычайно опасна, больного следует как можно скорее госпитализировать. От этого зависит эффективность лечения».
III
Неожиданно жена оказалась дома и в ответ на удивленный возглас Евгения Максимовича разразилась упреками в невнимании: дескать, он помнит что угодно, если это не касается ее. Ведь она ему накануне несколько раз говорила: собирается взять отгул. Упреки были во многом справедливы, и Евгений Максимович счел лучшим соглашательски кивать головой: да, он действительно забыл, что она ему говорила вчера и позавчера; да, он действительно помнит все, о чем уславливается с другими людьми; да, он является на свидания с ними секунда в секунду и опаздывает в театр, когда уславливается с женой; да, он редко бывал в школе, когда там учился сын, и теперь тоже недостаточно беспокоится о нем…
— А посмотри на себя — на кого ты похож? Рукав испачкан…
Внезапно жена остановила поток красноречия, ее взгляд стал обеспокоенным:
— Да на тебе лица сегодня нет! — Одолжил его приятелю вместо карнавальной маски, — попытался отшутиться Евгений Максимович, но не тут-то было. Признавайся, что случилось. Врать жене за всю их совместную жизнь Евгений Максимович так и не научился. Пришлось рассказывать.
На удлиненном смуглом лице жены с густыми бровями и невыцветшими, яркими губами отражались разные чувства: интерес, участие, обеспокоенность, тревога, удивление. Но вот они сменились возмущением, которое в первый момент Евгений Максимович не разглядел.