Ураган
Шрифт:
— Так! А Чжан Цзин-жуй?
— Он искренне считает, что без коммунистической партии китайские крестьяне ничего не могли бы сделать, и каждый честный человек обязательно должен быть членом коммунистической партии. Вдова Чжао рассуждает так: муж был партийцем, и если она не последует примеру мужа, это будет преступлением перед его памятью. Говорит, что не боится смерти и что никакая работа ей не страшна, что хочет потрудиться для блага народа…
— Хорошо, мы их вызовем и обстоятельно побеседуем с каждым в отдельности, а сейчас, — нетерпеливо сказал
— Есть и еще один человек, — перебил его председатель, — тоже просится в партию…
Начальник бригады сразу догадался, о ком идет речь, но не выказал этого:
— Кто?
— Лю Гуй-лань…
Сяо Сян хорошо знал традиции китайской крестьянской семьи: достаточно одному из ее членов вступить в партию, как вся семья начинает сочувствовать революции.
— Ладно, — заключил он, — как только покончим с делами армии, займемся приемом в партию. А пока собирай активистов и устраивай совещание.
Вся деревня пришла в движение. Беседы в семьях, совещания активистов и общие собрания следовали одно за другим. Однако в армию записалось всего три человека: Ли Всегда Богатый, Чжан Цзин-жуй и старик Чу. Последнего, разумеется, в счет принимать было нельзя. Ему перевалило за шестьдесят, и его все равно бы вернули обратно.
С записью Чжан Цзин-жуя получилось осложнение: мать со слезами бросилась в крестьянский союз и просила оставить сына.
Сяо Сян был подавлен. Он надеялся, что деревня Юаньмаотунь покажет себя образцовой и по вербовке добровольцев в армию станет примером для всего уезда, и вдруг такая неудача!
Чтобы успокоиться и обдумать создавшееся положение, он вышел на улицу и медленно направился вдоль шоссе.
День был облачный. Солнце то проглядывало сквозь облака, то вновь скрывалось.
Выйдя за южные ворота, начальник бригады увидел детей, которые собирали из-под снега дикие съедобные коренья. Среди детей был Со-чжу. Сяо Сян подозвал его и поднял на руки.
— Что ты тут делаешь, малыш? — спросил начальник бригады у раскрасневшегося мальчугана.
— Мама велела набрать диких кореньев. Она сказала, что сделает вкусные пирожки.
В этот момент солнце опять скрылось за облаками. Со-чжу поднял голову и запел:
Солнце! Солнце! Из-за туч Покажи свой светлый луч! Если выйдешь, улыбнусь, Низко в землю поклонюсь!— Оно всегда меня слушается, когда я запою эту песенку, — с серьезным видом сказал мальчик. — Вот увидишь, сейчас покажется.
Но как Со-чжу ни старался, солнце не слушалось.
— Нет, способ твой ненадежен, — покачал головой начальник бригады.
Со-чжу засмеялся и убежал, а Сяо Сян повернул обратно в деревню.
По шоссе тянулись подводы, груженные навозом, а навстречу им, со стороны гор, двигались телеги с дровами и хворостом. Над пожелтевшими крышами крестьянских лачуг поднимался еле заметный дым.
В маленьком
Сяо Сян пошел дальше. Всюду люди были заняты своими делами: плели шляпы и цыновки, готовили корм, чистили лошадей. Они чувствовали себя уверенно, сознавали свою силу. Они знали, что завтрашний день будет для них таким же спокойным и счастливым, как и нынешний. Им казалось, что ничто в мире уже не может нарушить эту новую жизнь. Про войну они забыли.
Вечером Сяо Сян созвал общее собрание крестьян деревни Юаньмаотунь. Открывая собрание, Го Цюань-хай сказал:
— Страна теперь в руках бедняков, батраков и середняков. Мы должны защищать ее от всех, кто является нашими врагами, от гоминдановских реакционеров и американских захватчиков, которые хотят снова закабалить наш народ. Чан Кай-ши еще не разбит, и нам с вами еще рано успокаиваться, думать только о своих личных делах. А что станет с нами, если вернутся старые порядки?
Все молчали.
Дасаоцза сорвалась с места и горячо заговорила:
— Не будь я женщиной, давно бы записалась в армию! И как это только можно спокойно сидеть по домам, когда другие кровь проливают?
— А землю, что же, бросить прикажешь? — ответил ей молодой парень.
— Зачем же бросать! — продолжала Дасаоцза. — Не бросать, а защищать ее надо! А мы, женщины, будем за вас работать на полях. Ручаюсь, что каждую вашу грядку обработаем.
— Правильно! — поддержал ее У Цзя-фу. — Вот и нас, подростков, использовать надо. Мы будем полоть, воду носить, хворост собирать. Двое подростков — одного взрослого заменить могут.
После собрания записалось еще пять человек, но и этого было мало, потому что требовалось не меньше сорока.
Сяо Сян снова созвал активистов и опять до позднего вечера обсуждал с ними, как быть дальше.
В полночь, когда активисты уже разошлись, в правление крестьянского союза прибежала Лю Гуй-лань.
Сяо Сян, успевший уже задремать, встал и зажег лампу. Бросив взгляд на молодую женщину, начальник заметил, что она бледна и встревожена.
— Где Го Цюань-хай? — взволнованно спросила Лю Гуй-лань.
— Как, разве он еще не вернулся? — удивился начальник. — Го давно уже ушел. Может быть, завернул к кузнецу Ли. Сходи к нему, узнай. И нечего зря волноваться, небось, не потеряется.
Лю Гуй-лань побежала к кузнецу. По дороге она оглядывала все дома, но двери всюду были заперты, за окнами стоял мрак. Лачуга кузнеца Ли тоже оказалась на запоре, и оттуда не доносилось никаких звуков.
— Ли Всегда Богатый, открой! Не видал ли ты Го Цюань-хая? — крикнула Лю Гуй-лань в окно.
Ей пришлось несколько раз повторить последнюю фразу, прежде чем кузнец проснулся. За окном наконец послышался заспанный голос: