Ураган

Ли-Бо Чжоу

— Отправляй меня, начальник, в первую очередь.

— Тебя? Ты что, здоров?

— Здоров, начальник. Я первый записался, первым и ехать хочу.

— Ты соображаешь, что говоришь?

— Я так соображаю: молотом по наковальне стучать — дело важное, а Чан Кай-ши по голове стукнуть сейчас еще важнее.

— Нет, кузнец, так не годится. Если все уйдут, кто же в деревне работать будет?

— Людей много, любого на мое место поставишь, а меня, начальник, не держи. Другие пойдут на фронт, вернутся героями, а я в

деревне отсиживаться буду? Да и что здесь за работа такая?

— Ты хотя и член партии, а рассуждаешь не как коммунист, — заметил ему Сяо Сян. — Труд на фронте и работа в тылу равноценны. У нас фронт и тыл едины. В деревне тоже нужны хорошие работники и, кроме того, необходимо оставить одного-двух членов партии. Го Цюань-хая я отпустил лишь для того, чтобы он других увлек своим примером. Но тебе уходить никак нельзя. Ты должен его заменить.

Через день Сяо Сян вместе с Го Цюань-хаем занялись проверкой списка добровольцев. В нем оказалось сто двадцать восемь фамилий.

Просматривая список, Сяо Сян наткнулся на фамилию Ду.

— Ду Цзинь-юй… Ду… Где я встречал эту фамилию? — морщил лоб начальник, силясь вспомнить.

— Это племянник Добряка Ду, — объяснил Го Цюань-хай.

— А кто он такой? Где был и что делал прежде?

— Во времена Маньчжоу-го два года служил солдатом, а после пятнадцатого августа вернулся домой.

— Откуда?

— Из Чаньчуня.

— Придется его вычеркнуть.

— Почему? Разве сыновей помещиков нельзя брать в армию?

— Смотря каких. Вообще сыновей помещиков принимают даже и в том случае, если раньше они служили солдатами в марионеточных войсках. Но как этот Ду Цзинь-юй попал в Чаньчунь и с чем он вернулся оттуда? Его ведь могли просто заслать сюда. Необходимо поэтому все выяснить и проверить. Мы не имеем права допустить, чтобы сомнительный человек пробрался в армию.

Затем Сяо Сян вычеркнул из списка Суня, Чу, Осла Ли и У Цзя-фу. Вычеркнул он и Чжан Цзин-жуя: довольно того, что старший брат на фронте, младшего мать просила не забирать.

Начальник и председатель долго обсуждали список и наконец после тщательной проверки оставили в нем сорок одного человека. Все это были люди безупречного социального происхождения и подходящего возраста — от восемнадцати до двадцати восьми лет.

В кухне крестьянского союза дымили все четыре печи. Повара без передышки жарили и пекли, приготовляя праздничный обед для новобранцев.

Бойцы отряда самообороны целый день рубили елки и сооружали у западных ворот деревни зеленую арку. В школе до полуночи горели лампы. Дасаоцза, вдова Чжао и Лю Гуй-лань вместе с другими женщинами вырезали цветы из разноцветной бумаги.

Когда Лю Гуй-лань вернулась домой, Го Цюань-хай уже ждал ее. Это была их последняя ночь перед отъездом, и разговор затянулся до утра.

Го Цюань-хай поднялся на рассвете. Одеваясь, он предупредил жену:

— Сегодня

не смей плакать.

— Не буду… — отозвалась она, вытирая кулаками припухшие веки.

Го Цюань-хай принес два ведра воды и поставил их в кухне:

— Ты теперь одна остаешься. Помни: с вечера запасайся водой, а дров возле печи не оставляй, чтобы пожар не случился. Поняла?

— Поняла…

Го Цюань-хай взял скребницу и направился в конюшню. В последний раз он вычистил лошадь, задал ей корму. Он попрощался со своей любимицей. Затем он неторопливо обошел вокруг дома, все осмотрел и проверил.

Дров хватит на год, вот только корма для лошади маловато. Впрочем, ничего. Лю Гуй-лань плетет соломенные шляпы: она обменяет их в других деревнях на жмых и солому.

Скрипнула калитка. Во двор вошел празднично одетый боец из отряда самообороны.

— Председатель Го, что ж не идешь? Все готово. Люди собрались и ждут тебя.

Было раннее утро. Стоял апрель. Снег уже сошел, и только в углублениях еще виднелись белые островки. В канавах по сторонам шоссе журчали мутные потоки. Гуси и утки с веселым гоготанием плескались в воде, ныряли, выискивая корм. Веял южный ветерок, и даже по утрам теперь было тепло. На ветках ив и вязов появились первые молодые листочки. Издали на голубом фоне неба деревья казались окутанными нежно-зеленой дымкой. Воробьи порхали, радуясь теплу, и наполняли ароматный воздух безумолчным чириканьем. Во всех дворах лежали готовые к полевым работам плуги и бороны.

После обеда новобранцы гурьбой высыпали во двор. Для них подали три большие телеги, запряженные четверками лошадей.

По обеим сторонам шоссе толпились жители деревни, над их головами, как весенний гром, перекатывался рокот музыки.

Телеги двинулись к западным воротам. Первой, стоя во весь рост, правил старик Сунь. Он лихо щелкал увешанным разноцветными лентами бичом и покрикивал на лошадей.

Миновав западные ворота, телеги остановились под аркой, украшенной еловыми ветками. Отъезжающие вышли и построились в одну шеренгу. Гонги и барабаны смолкли, и лишь флейты продолжали выводить монотонную мелодию.

Председательница женского союза Дасаоцза и ее заместительница Лю Гуй-лань отделились от толпы. В руках у них были букеты красных бумажных цветов. Лю Гуй-лань подошла к Го Цюань-хаю. Сотни глаз устремились на них.

Старуха Сунь громко вздохнула.

— Не вздыхай, — остановила ее стоявшая рядом старуха Ван. — Они идут бороться за общее дело, за наше с тобой счастье… Вот и мой… — подавив вздох, сказала Ван, — и мой, говорю, тоже… Разве же их удержишь!

Лю Гуй-лань стала прикалывать цветы к груди Го Цюань-хая. Сначала он избегал смотреть на нее, но глаза их все-таки встретились, и он увидел, что по щекам жены текут обильные слезы. Она не утирала их, продолжая прикреплять цветы.