Ураган
Шрифт:
— Но мы пока что пляшем со щеткой и тянемся к своей партнерше. Так что все в порядке.
— Да, а насчет отношений между мужчинами и женщинами… Тут Лестер еще похлеще меня.
— Он, наверное, убеждал тебя, что ты не нравишься мужчинам по причине этого самого внутреннего параллелизма.
— Нет, он очень даже уважительно ко мне относится, ты не думай. У меня нет усиков, я не ношу мужской костюм, не подражаю по-дурацки мужским ухваткам… Он меня ценит как товарища.
— Ну-ка, развеем горе, хлебнем из «конской шеи». Тебе дать?
— Для меня еще рано. Сейчас не больше восьми утра. Но такая жарища чертова… Хочется
Уокер достал высокие бокалы, длинные, стройные, как конская шея, украшенные забавными рисунками, налил дрожащей рукой солидную порцию виски, разбавил содовой, выжал лимон.
— Держи бокал. Погляди, какая здесь красотка нарисована, смуглая, ножки полненькие, груди торчком.
Тьюри Дэзин полюбовалась местной Венерой и принялась за виски. Отхлебнув немного, она протянула приятелю свой портсигар. Внутри на золотой крышке была изображена женщина, когда открывали портсигар, женщина, казалось, раздвигала ноги.
— Давай насыплем сюда немного табаку из сигареты, как будто волосики рыженькие.
— У меня табак черный.
— Ха-ха! Ха-ха! — Эрни Уокер хохотал так, что лед бился о стенки его бокала.
Он закинул голову, вытянул длинную шею и словно перелил огненную влагу из одного бокала в другой. Потом подсел к Тьюри Дэзин и, стараясь улыбаться повеселей, стал рассказывать, в какую попал переделку.
— Жена самого старого здешнего управляющего, молоденькая — он в третий раз женился, — на днях пришла ко мне и…
— Многоточие.
— Ее муж играет в карты с субботы до понедельника, а по праздникам, если уйдет из дому днем, так появляется дня через три, не раньше.
— Ты меня с ней познакомь.
— Я как раз об этом и думал, сбить мужа со следа, а то он изображает из себя Отелло. К тебе-то он ревновать не догадается, будет считать, что ты по- кровительствуешь его жене.
— Ну нет, дорогой. Меня уже не один управляющий пытался приспособить для охраны своей чести. То, что ты предлагаешь, пахнет сводничеством. А я, может быть, не так себя веду, как положено, но человек я прямой, и сводней быть мне не по вкусу. Всякая сводня — та же проститутка, только что остановилась на полпути.
— Но это еще не главная моя беда. Хуже вот что: дочка одного из здешних скоро родит и мне приписывают авторство. А это дело Карла Розе.
— Вот уж нет! Поищи кого-нибудь другого. Только не этого донжуана общипанного. Никто не поверит.
— Ну тогда, значит, Том.
— Можешь валить на кого хочешь, меня в это дело не путай.
— Том, я думаю, подойдет. Или еще кого подыскать? Надо поговорить с лавочником, он за деньги берет на себя отцовство. Опять же товары у него под рукой, всегда может подобрать подходящий подарок — утешить оскорбленного отца. Дерет он с нашего брата бешеные деньги, а папаши обиженных девиц довольствуются, между прочим, рисом, сахаром, консервами, ромом да духами.
— Выходит, лавочник помогает вам населять здешние места. У него, наверное, уже несметное число светловолосых детишек.
— Каждый изворачивается как может, лишь бы заработать. Ну а мы рано или поздно отсюда уедем.
— Ребятишки-то останутся.
— Не так уж много их останется. Климат прескверный, нищета, недоедание… Болезни тоже пожирают детей почем зря, у них зубки острые, всякая там корь, свинка, золотуха, скарлатина, ангина, коклюш… О знаменитых солитерах я уж и не говорю.
— Зеленый ад.
— Тогда я еще бокальчик тяпну. Хочешь?
— Нет, я утром пить не люблю. Я по ночам больше. И потом, мне это виски не нравится, очень уж пахучее. Послушай-ка теорию Мида о сексе, очень даже любопытно. Жизнь между параллельными линиями возбуждает в мужчинах страсть все к новым и новым женщинам, женщины тоже легко отдаются, охотно меняют любовников. Все до одной, любой расы, любого класса и уровня. А отчего? Оттого, что и мужчины и женщины чувствуют, что попали в клетку, и в отчаянии стараются забыться в волнах страсти, в любовной игре. Представь себе наши плантации, прямоугольные, две стороны длинные, две короткие, приделать только с четырех сторон решетки, и вот мы — звери в клетках, клетки стоят рядами, одна за другой, все клетки, клетки, клетки… до самого моря.
— Клетки, звери и укротители.
— Правильно, Лестер как раз и говорит, что мы — укротители, в руках у нас бич — трудовой договор, а на конце бича еще свинчатка привешена — пункт о праве Компании уволить любого рабочего…
— Ха-ха! Неужели он прав? Страшно! — Уокер опять осушил бокал, а Тьюри Дэзин снова зажгла сигарету. Уокер вытер губы салфеткой. — В самом деле, мы все сидим в клетке, — сказал он, — и я, и ты, и наши приятели. Задыхаемся, видим небо только сквозь железные прутья, а сломать эти прутья нельзя, потому что их нет… Опять проклятые параллельные линии! Страшно! Страшно! И убивают нас не тропики, не сельва, не болота с москитами, не лихорадка желтая или черная… нет! Мы болеем и умираем от ужаса. Мы — звери, вот и бегаем по своей клетке из угла в угол. Хуже, чем в аду. В аду ты тоже горишь, но там, наверное, нет такой безысходности, бессмыслицы… Мечешься, мечешься, все ждешь, ищешь, где же конец, а сам знаешь, что конца нет и не может быть никогда.
Налитыми кровью глазами Уокер медленно обвел гостиную. Над полкой с книгами висел портрет его матери, поблескивала рамка из чеканного серебра. Уокер взглянул на портрет, сказал отрывисто:
— Люди старого поколения — счастливые, потому что они… — Он поставил бокал на стол, весь съежился, поднял плечи. Его била дрожь.
— И думать нечего, все очень просто, — продолжила Тьюри Дэзин. — Они, как говорит Лестер Мид, устояли перед дьявольским соблазном. Отказались от богатства, от сказочных прибылей, от власти, которую дают деньги, от всего, о чем вещал дьявол с горы надежд. У них хватило на это мужества, честности. А мы только заслышим голос Искусителя, бежим со всех ног подписывать договор. Ну и попадаем в клетку.
— Но здесь и вправду можно сказочно разбогатеть. Цифры прибылей просто астрономические. Если, например, ребенок начнет считать, сколько приносят банановые плантации, причем считать сразу тысячами, он состарится, а до конца так и не досчитает.
— Ну, ты преувеличиваешь.
— А власть? Власть, Тьюри Дэзин? Для меня главное в соблазнах дьявола — это власть, а богатство — оно дает такую власть… Так что по мне Париж стоит обедни.
Тьюри Дэзин встала — пора уходить, она уже узнала, что было на вечеринке у Мидов. Уокер тоже встал, надел соломенную шляпу — он выйдет вместе с Тьюри.