Ураган
Шрифт:
— Посылать на рынок грузовик с бананами — этого еще мало. Надо вернуться к прежней жизни. Я не здешний, но знаю, на что способен индеец, неприхотливый, простой, трудолюбивый. У индейца есть здравый смысл, он умеет заработать и умеет разумно потратить то, что заработал. Прошли века, и все-таки именно тех лихорадит день и ночь бессмысленное тщеславие, в ком нет индейской крови, чьи предки были испанцы. Хоть и много, очень много лет прошло, а это осталось в них — не могут спокойно смотреть, если кто тратит деньги, обязательно тоже хотят блеснуть. А здесь, в тропиках, и того хуже. Вернемся же, друзья,
Подсчитали, сколько примерно выручат, если бананы удастся продать в соседних селениях или в столице, и порешили — денежки попридержать, не тратить их как попало.
Скованного ревматизмом старого Аделаидо Лусеро, причесанного, благоухающего бриолином, с новым, подаренным Лестером Мидом пистолетом на поясе, вытащили погреться на утреннем солнышке.
— Устраивает товарищество, а у акционеров — одни долги. Ясно, что тронутый, — говорил старик.
Донья Роселия, держа на руках внука, согласилась было с мужем. Но тут же покачала головой.
— А машина? — возразила она. — Ты же видел новенький грузовик, свежевыкрашенный. Каждое утро ходит, бананы возит.
— Ерунда! В один прекрасный день им все это надоест. Увидят, что выручают мало, ну и конец товариществу, все пойдет прахом, только еще долгов прибавится. И грузовик у них отберут.
— Не знаю, может, и так. Только сдается мне, что когда человек состарится и лежит целый день носом в подушку, так ничего он и не видит, кроме ямы, в которую не сегодня завтра его свалят. А у ребят дела идут.
— Идут! Черта с два! Неужто не видишь, ни одной тряпки не могут себе купить, штаны сменить не на что!
— Они так уговорились. Товарищество решило денег зря не тратить.
— Так это же дурость самая последняя, Роселия. В магазине Компании полно всяких хороших вещей и недорого. Я, бывало, тебе даже духи покупал, помнишь? И у самого было всегда, что надеть. Работал, надрывался чуть не до смерти, но зато уж насчет барахлишка — это да, это я любил.
— Вот и истратил все. А так бы осталось кое-что про запас. Если б не я, ты и детям не купил бы земли. Мало я спорила да плакала!
— А я считаю так: кто за мной идет, пусть сам вертится как знает; у каждого своя копилка.
— Нет, ребята добьются своего. Конечно, не сегодня это будет, а все-таки будет. Только бы хватило у них упрямства. Держаться надо, держаться до конца. Если хочешь справиться с теми негодяями, надо тысячу лет терпеть, сидеть, как жаба в пещере[16]. Вот колдунья Сарахобальда так и говорит: тысяча лет пройдет, жаба встряхнется, и гора обрушится.
— А мне, мне, Аделаидо Лусеро, мне-то что до этого? Я тогда уже буду прах прахом, сама говоришь.
Донья Роселия почесала в затылке всей пятерней. На коленях она держала внука, мальчик прислонился головкой к ее худому плечу.
— Я вот что думаю, Аделаидо. Ты, конечно, не поверишь, но хоть послушай. По-моему, это вроде как новая вера. Я вот слушаю их, так они серьезно говорят, как надо жизнь нашу изменить, слушаю и верю. Порешили они ничего
— Из долгов?
— Ну, хоть из долгов.
— Жаль мне, Роселия, что поздно пришла эта новая вера — работать и копить, чтобы не сдаваться богачам. Стар я и болен, а то бы так взялся, небу жарко б стало.
— Мы с тобой, Аделаидо, старые псы, всего от нас и толку, что лаем с крыльца, а все-таки и мы свой долг выполняем: нет-нет да и подкинем щепочку в общий костер.
— Это как же?
— Я вот тоже — как придут торгаши да начнут распевать, какие, дескать, гребенки прекрасные, да какие зеркальца, да мыло, да платки, я их сразу прочь гоню.
— Вот узнает товарищ Мид — говорят, его так теперь называют, — он из тебя душу вытряхнет. Он же этим жил раньше, когда его Швеем звали. Помнишь, как хохотал «а-ха-ха-ха-ха!»?
— Да, а теперь говорит: хорошо смеется тот, кто смеется последним.
— Ну так пусть знают: хоть и болен я, а всегда готов постоять за них. Я ведь старый солдат, если понадобится, мой пистолет наготове.
Мухи не давали старику покоя, перелетали целыми роями с личика внука на лицо деда. Будто зеленое облако, пронеслась с криком стая попугаев и скрылась вдали. Аделаидо и донья Роселия то и дело прислушивались, не идет ли грузовик. Так радостно было слышать его далекое гудение.
IX
Однако в этот день они так ничего и не услышали. Грузовик не вышел в свой обычный рейс. Рано утром Лиленд приготовила мужу завтрак, но Лестер встал поздно, когда солнце уже сильно пекло. Дело в том, что появились конкуренты, Фуетэ, внуки некоего французского кавалера, прибывшего сюда сорок лет назад, когда началась добыча ценной древесины. Их желтый грузовик объезжал селения, Фуетэ продавали бананы дешевле. В тот же вечер Лестер и Хуанчо Лусеро отправились на поиски новых покупателей. Ночь они провели в дороге, ездили долго, но бананы продали за хорошую цену. По пути остановились на плато. Мид достал большущий термос с молочной рисовой кашей. Не то суп, не то второе, но здесь, на горном холоде, до чего же вкусной кажется эта мешанина! И сил прибавляет. Лестер глотал пахнущую корицей горячую жижу с таким удовольствием, будто никогда ничего лучшего в своей жизни не пробовал.
Улеглись возле грузовика. Сколько времени пролежал Мид, глядя в небо широко открытыми глазами? Он и сам не знал. Тикали на руке часы, стучали в самое ухо, как бы напоминая о скоротечности жизни. А необъятное небо над головой навевало мысли о вечности. Двинулись дальше. Тишина висела между деревьями, сладко спало зверье, тяжкий грохот грузовика разрывал эту мирную тишину, будил лесных жителей. Фары мели лучами дорогу, то каменистую, то ровную, белая тонкая пыль облаком стояла над землей. В мягкой предрассветной мгле, чуть окрашенной розовым на востоке, засветились немеркнущие огни столицы. Приглушили мотор, экономя бензин, начали спускаться, все время тормозя, чтоб не свалиться в ущелье. Стали обгонять редких пешеходов — черные тени скользили в луче, потом виднелись спины, машина проносилась мимо, луч как бы перерезал людей пополам, и они пропадали во тьме.