Урал атакует

Молотов Владимир

Костя было потянулся к кошельку, но врач сделал упреждающий жест рукой.

– Да что вы, в самом деле думаете, что я только из-за этого? Что ж я, не понимаю, что ли, черт возьми?! – Он вдруг вскипел, и Костя удивился, что он, с виду спокойный, может так поменяться.

– Надевайте халат! Пойдемте, – приказал доктор.

Маша действительно выглядела куда хуже, чем вчера. Глаза ее, некогда живые, озорные, полудетские – Костя хорошо запомнил их такими, – глаза ее стали стеклянными. Если накануне в них еще что-то теплилось, то теперь все затухло.

Вырисовывающийся под кожей череп и бледный, чуть желтоватый цвет лица навели Костю на дурные мысли. В нем все упало, комната поплыла перед глазами.

Маша лежала запрокинув голову, тяжело дыша. Когда Костя сел над ней, ничего не изменилось. Но больная узнала его.

– Костик?.. Что со мной?.. Почему мне так плохо?

Она спросила, словно он и не уходил со вчерашнего дня. Будто был здесь. Всегда.

– Ты приболела. Но это пройдет. Скоро пройдет, – глотая застрявший комок, произнес Муконин.

– Мне трудно… дышать, – вполголоса пожаловалась девушка. – И голова раскалывается… Мне холодно, Костик, жутко холодно. Согрей меня.

Стоило ей подумать об этом, как легкая дрожь охватила все ее тело. Костя наложил руки и сжал прикрытые одеялом деревянные девичьи плечи.

– Все будет хорошо, слышишь? – Его голос дрогнул, и он сам удивился этому. – Скоро все будет хорошо, только потерпи немножко.

– Сколько? Сколько мне еще терпеть? – шепотом проговорила она.

– Совсем чуть-чуть.

В палату вошла медсестра, сухопарая женщина с седыми волосами, выбивающимися из-под белой форменной шапочки. На ее лице была печать мании ворчливости, характерная для многих уборщиц и некоторых медсестер. В руках у нее маячил шприц. Она выгнала Костю со стула, села сама и принялась протирать ваткой вену на дрожащей Машиной руке.

– Не бойтесь, это жаропонижающее, – веско сказала она, заметив попытку испугаться со стороны больной.

Медсестра поставила укол и сразу ушла. Костя снова сел на стул, у изголовья девушки.

– Костик, – позвала она, подняв веки.

И голос ее прозвучал словно из-под земли. Но в глазах появилось что-то живое, разумное. Маша вдруг просветлела, как будто на минуту к ней вернулись необычайная ясность и живость.

– Костик, я должна сказать тебе…

– Не волнуйся, тебе нужен покой. – Он взял ее почему-то холодную, как у покойника, руку.

– Нет, не перебивай меня… Потом будет поздно… Я должна сказать тебе… – Удушье снова охватило Машу. Ей требовались большие усилия, чтобы выдавать отрывистые фразы: – Там, тогда, помнишь?.. Мы встретились, и ты привел меня к себе… Мне было холодно и страшно… А ты дал мне тепло и защиту… Мне было грустно и одиноко… А ты развеял печаль и подарил частичку себя… Я не знала куда идти… А ты стал добрым спутником и указал путь… С того первого дня… Нет, вечера… Я полюбила тебя… Я и сейчас… Только ты так и не понял.

– Я знаю. – Косте захотелось заплакать, но все слезы высохли еще в детстве.

– Ничего ты не знаешь… Если бы случилось все по-другому… Помнишь, ты спрашивал? Если бы было все по-другому… Если бы мы встретились раньше. В ином мире. Неважно в каком… Я бы все равно полюбила тебя… Потому что ты тот, кого я ждала… Ты был предназначен, понимаешь?.. Ты был

один-единственный в этом безумном городе… Но ты был единственный в моей жизни… Ты был моим спасителем в этом страшном и чуждом городе… Но ты был моим принцем… И потом… Ты хотел пройти мимо… Но знай… Я всегда думала о тебе… До последней минуты…

– Я тоже всегда думал о тебе, – сказал Костя, но это прозвучало как-то глухо.

А Маша уже не могла ничего произнести. Она устала. Ее грудь судорожно вздымалась и опускалась, как будто легкие готовились разорваться.

Началась агония. Он понял это сразу. Он знал – так выглядит лишь предсмертная агония. Костя, не в силах смотреть на это, поднялся и вышел из палаты. Медсестра сидела за столиком, в десяти шагах. На ватных ногах он сделал эти десять шагов.

– Та больная, она умирает. Что вы ей вкололи?

Глаза умудренной Тортиллы захлопали ресницами.

– Я же сказала: жаропонижающее!

Медсестра с необычайной резвостью сорвалась и побежала в палату.

Но, несомненно, было уже поздно.

* * *

Большую часть оставшихся денег Костя отдал агенту похоронного бюро. Тот обещал устроить погребение Маши достойно, а также отвести на загородном кладбище хорошее место для ее могилы и вдобавок установить там после похорон памятник из нержавеющего металла. Когда он позвонил Косте и предложил сопроводить гроб с трупом из морга на кладбище, Костя отказался. Муконин попросил только показать ему на девятый день могилу девушки. Агент, облик которого никак не вязался с родом его деятельности – расторопный долговязый очкарик в плащевке, при виде которого на ум приходило слово «ботаник», – агент привез Костю на девятый день на кладбище, как и договаривались, и оставил одного у могилы.

Памятник оказался обычной маленькой стелой с крестом на венце. Фотография была увеличена с паспорта Маши, под ней стояли даты – рождения и смерти. Со снимка Маша серьезными с грустинкой глазами смотрела куда-то сквозь него.

Костя сел на подсохшую под теплым майским солнцем соседскую лавочку, налил водки в пластиковый стаканчик и выпил не морщась. Вокруг каркали вороны, мягко шелестели высоченные вековые сосны и березы, тут и там охраняющие кладбище.

Солнце действительно пригревало. Распускались листья на деревьях. Было тепло и уютно. Да, здесь, у ее могилы, ему показалось уютно и хорошо. Он обрел такое мирное спокойствие, какое давно уже его не посещало.

Костя налил еще и выпил. У него имелась с собой кое-какая закуска – печенье, хлеб с салом. Он медленно прожевал бутерброд, запил водой из пластиковой бутылки. Огляделся по сторонам.

«Жизнь продолжается, – подумалось ему. – Как бы там ни было, кто бы ни умирал, а жизнь продолжается. И навсегда ушедшие делают нас, оставшихся в этом гнусном, но светлом мире, – они делают нас богаче. Пусть не все, но многие. Одни – только имуществом, иные – прибавляют особый капитал».

Здесь будут долго тлеть ее кости, жизнь будет идти своим чередом. И другие люди будут ходить по земле, и он будет ходить. Но он будет знать что-то важное. А что – он пока не мог еще сформулировать, но чувствовал, что оно уже присутствует.