Урод
Шрифт:
— Кто?
— Риаен, шаббэл Алдион. Она просила найти вас и передать, что она надеется вас увидеть в ближайшее же время.
— В ближайшее время... — Крэйн бросил дубинку на пол. — Что ж, не смею заставлять почтенную шаббэл ждать.
— К чему бы это? — Лат обеспокоенно взглянул на брата. — Насколько я знаю, она не планировала что-либо обсуждать с тобой. Хочешь, я пойду тоже?
— Нет, оставайся. К чему? Я узнаю сам.
— Осторожнее, Крэйн. Не вздумай ввязываться в ссору с Орвином.
— Постараюсь. Но если он думает, что я опущусь перед тор-шэлом на колени и стану просить его милостивого
— Ты понимаешь, о чем я. — Лат положил ему руку на спину и привлек к себе, прижав к широкой крепкой груди. — Что бы ни случилось, не провоцируй его. Он достаточно умен и, что еще хуже, злопамятен. Если ему удастся навязать тебе открытую ссору — это может закончиться чем угодно. Дружина Орвина — шесть десятков эскертов.
— Я знаю. Не бойся, Лат, я не собираюсь бросать ему вызов.
— Хорошо.
Лат отпустил его и, ни разу не обернувшись, молча вышел, оставив дубинку. Крэйн некоторое время смотрел ему вслед, забыв про ждущего рядом Калиаса.
— Что ж, посмотрим, — пробормотал он. — Что-то подсказывает мне, что если я не пойду, то пропущу много интересного.
В покои Риаен Крэйн вошел один, оставив Калиаса снаружи. Зал, который шаббэл отвела для приема, был невелик, совсем небольшая комната на верхнем этаже тор-склета, даже зал для тренировок занимал куда больше места. Риаен терпеть не могла большие открытые пространства, она любила говорить, что в необъятных покоях выгоднее пасти шууев, чем принимать посетителей. Обстановкой, как и в остальных покоях, она занималась лично, и из-за этого помещение казалось больше, чем было на самом деле.
Деревянные стены задрапированы дорогой тканью цвета зенита Урта, ниспадающей эффектными складками, повсюду небольшие столики и красивые изогнутые стулья. Здесь был естественный свет—лучи Эно проникали через большие окна в крыше и воздух был куда свежее. Стульев было много, и Крэйн в очередной раз подумал, что его мачеха здесь исходила больше из эстетических соображений, чем из реальной необходимости — она не любила принимать посетителей, с готовностью перекладывая эту обязанность на Орвина, как не любила и устраивать приемы. С возрастом Риаен окончательно утратила тягу к государственным делам и, даже если требовалось сообщить пасынкам нечто официальное, предпочитала делать это в естественной и непринужденной манере. Тем необычнее был этот утренний вызов.
— Моя шаббэл, — Крэйн приложил руку к груди и коротко поклонился, мельком отметив, что Риаен подняла на него глаза, — я пришел.
Он намеренно опустил традиционную форму приветствия, принятую при обращении к главе рода, чтобы сразу увидеть ее реакцию, но шаббэл лишь коротко махнула рукой, и в этом жесте ему почудилась усталость. Она восседала на возвышении, в большом коричневом троне из панциря хегга, который раньше занимал Киран, и казалась крошечной на фоне этого уродливого древнего сооружения с выпирающими хитиновыми шипами. Крэйн ничуть не удивился, увидев рядом Орвина.
Между матерью и сыном не было сходства, но вместе они составляли цельную и естественную картину, словно дополняя друг друга. Несмотря на то, что Орвин не имел ни капли крови Кирана, его сходство с покойным шэдом было необычайно заметным — то же резко очерченное
Глядя на него, Крэйн в который раз подумал о том, какую скверную шутку сыграла природа, передав лицо отца совершенно чужому человеку и не оставив на долю его родных детей ни одной малой части. Однако он не мог отрицать, что тор-шэл действительно красив, причем красив строгой властной красотой рода Алдион, была в его медленных упорядоченных движениях какая-то мягкая грация, прирожденная величественность настоящего шэда. То, как он держал голову, хмурил брови, поглаживал глубокую морщинистую переносицу — во всем этом таилась естественная и простая красота.
Крэйн молча кивнул Орвину, ничего не сказав. Это было опасно, Орвин в отличие от своей матери всегда был достаточно щепетилен в вопросах этикета, его ровная тяжеловесная натура не могла смириться с тем, что в родовом тор-склете происходит что-то неупорядоченное, не подчиняющееся общему распорядку. Вряд ли за этим скрывалась приверженность к пустой форме, скорее — привычка согласовывать действия окружающих с собственными, простыми, четкими и ясными. Крэйн был уверен, что разум тор-шэла точно такой же — простой, четкий и ясный. Орвин вздернул голову, и его тяжелый взгляд прижал Крэйна к полу. Тор-шэл словно хотел сказать что-то — тонкие губы напряглись, — но передумал и отвернулся. Он никогда не проявлял неудовольствия открыто, здесь он расходился во нраве с Кираном, но острее нервное лицо не умело скрывать эмоций — по множеству мелких черт было видно, что сейчас он необычайно раздражен. Орвин никогда не был в злобе, он лишь раздражался — губы заметно бледнели, брови тяжело изгибались, под тонкой кожей вздувались крупные желваки. В такой момент он казался выше ростом и массивнее, глаза становились острыми и холодными, как у воина.
— Крэйн... — Риаен глубоко вздохнула и бросила быстрый беспокойный взгляд на сидящего рядом Орвина. — Крэйн, я хотела бы поговорить с тобой.
— Я слушаю, моя шаббэл, — отозвался он, бесстрастно глядя ей в глаза.
Кажется, его взгляд был ей неприятен — она опустила голову, на лице дрогнула тонкая, крошечная жилка. Дрогнула и пропала, кожа снова разгладилась.
— Ты, наверное, знаешь о чем. Скажи, Крэйн.
Он качнул головой, едва обозначив отрицательный жест.
— Еще нет, моя шаббэл. Имеет ли это отношение ко вчерашнему Эно?
— Да. Но не только. Слухи разносятся быстро, иногда им хватает одного Урта, чтобы придти в тор-склет Алдион.
— Им не стоит уделять внимания, моя шаббэл...
— Действительно? — Орвин поднял голову и встретился с Крэйном тяжелым взглядом. — Ты прав, брат, слухам никогда нельзя верить, их распускает чернь, которая сама часто не знает, что несет. Ты со мной согласен?
Он говорил медленно и глухо, поглаживая длинной узкой ладонью подлокотник кресла. Брат? Крэйн почувствовал желание сплюнуть на пол, но удержался.