Урод
Шрифт:
— Просыпайся, Крэйн. — Человек коснулся начищенным носком сапога его плеча. — Я пришел за тобой.
Во рту пахло гнилью и землей, воздух казался густым, настолько густым, что его едва пропускали онемевшие, ставшие жесткими, как кора дерева, губы. Крэйн мучительно закашлялся, когда водоворот тошноты вывернул его внутренности наизнанку, и с трудом открыл глаза. Зуд в кончиках пальцев и в зубах был невыносим, от него хотелось сорвать кожу, в голове что-то жарко гудело. Крэйн, щурясь, разглядел стоявшего над ним человека и выругался.
— Кто?..
— Я к тебе. — Человек смотрел на него равнодушно и немного
— Говорить? — Крэйн напряг затуманенный мозг, но лицо было незнакомым. Или он когда-то его видел? Непонятно. — Уйди.
Но человек не ушел. Он просто стоял и смотрел ему в лицо, и от этого взгляда казалось, что тайлеб в крови становится кислотой. Так оно и было. Крэйн застонал, чувствуя, как в животе зарождается гнилая липкая боль, стиснул зубы. Он знал, чем обернется этот приступ, и протянул непослушную дрожащую руку к чаше, в которой с заката специально оставил немного отвара. Глотка два, не больше — снова придется идти на поиски...
Черная вязкая жидкость в чаше колыхнулась. Она не отражала свет Эно, она была чернее земли и пахла свободой. Крэйн потянулся к ней, но не успел донести до рта — незнакомец одним легким ударом сапога выбил ее из ослабевших пальцев. Чаша отлетела в сторону и тайлеб выплеснулся на землю крошечным черным озерцом. Ослепнув от ярости, Крэйн вскочил, сжимая в руке острый обломок хитина, с которым никогда не расставался, но наглец был быстрее и, главное, его не мучал рассасывающийся в жилах яд тайлеба. Он легко уклонился от удара и, перехватив руку, вырвал из нее оружие, едва не сломав кость.
— Я пришел сюда, чтоб поговорить с тобой, — сказал он. — Но мне нужен Крэйн, а не гнилой тайлеб-ха.
— Я сдохну... — прохрипел Крэйн, извиваясь на земле, как карк с перебитой спиной. Свет Эно кислотой лился в мозг, оставляя перед глазами пляшущие разноцветные узоры боли. — Мне надо... полчаши. Или меньше. Сдохну.
— У тебя губы черные. — Незнакомец отпустил его руку, отошел на несколько шагов. — Ты знаешь, что это значит? У тебя осталось пять десятков Эно, не больше. После этого ты начнешь гнить и разваливаться на части. И первым сгниет твой мозг.
Крэйн не ответил.
— Если ты еще человек, то сможешь прожить и без отвара. Если нет — я уйду. Сейчас же. Ты сможешь нарвать тайлеба, и он даст тебе еще несколько часов того удовольствия, которое ты называешь жизнью. А потом ты сгниешь, забытый и никому не нужный в своем шалхе. Ты хочешь этого?
Он ничего не понимал. Незнакомец даже представления не имел, какое блаженство — накинуть на глаза черное покрывало тайлеба, скрывающее окружающую грязь и преобразовывающего звуки в чарующую музыку. Его слова были просты и правильны, как и каждого человека, не познавшего в жизни тайлеб. Как и каждого, еще не осознавшего, что тайлеб — это вершина, основа жизни. Крэйн чувствовал себя неизмеримо мудрее, он знал, какие бездны знания и понимания открывает черная жидкость с резким приятным запахом травы, он словно прожил на тысячу жизней больше. Но боль мешала ему думать, она сковывала его мысли ледяными цепями.
— Убирайся. Полчаши...
Незнакомец достал из-под вельта небольшой бурдюк, открыл.
— На, — сказал он, протягивая Крэйну. — Это фасх. Тебе будет легче.
Крэйн послушно прижал горловину к губам. Рот обожгло, но внутрь полилось что-то
Почти сразу же он почувствовал, как мысли становятся чище и яснее, словно невидимая рука сметает с них толстые слои пыли. Руки обрели чувствительность, снова появились запахи.
— Это не поможет тебе выгнать яд из крови, но даст передышку. У тебя будет выбор.
Отложив пустой бурдюк, Крэйн впервые присмотрелся к неожиданному гостю.
Тот был невысок, немного сутул, но сутулость эта в сочетании с уверенными властными движениями не портила его, лишь придавала благородства осанке. Лицо явно не породистое, но черты правильные, не из черни. Эскерта нет — значит, без рода. Спокойные умные глаза под редкими длинными бровями, немного искривленный нос, скорее всего после давнего удара, острый подбородок. Ничего особо примечательного, но взгляд крепкий — в нем ясно различимы смелость и уверенность. И не побоялся же прийти один и без охраны в Ров... Теплая волна облегчения, разнесенная фасхом, сменилась благодарностью к незнакомцу. Человек явно не бедный, если разжалобить его, можно сорвать добрый пяток сер. Этих денег хватит еще на два пучка тайлеба или кувшин тайро... Разжалобить? Нет, лучше не торопиться, давить на беспомощность. Пусть вначале скажет, в чем дело, — может, будет возможность раздобыть и больше...
— Меня зовут Хеннар, — представился тот, правильно растолковав любопытный взгляд Крэйна. — Хеннар Тильт.
— Крэйн... господин Тильт.
— Я знаю, Я искал тебя. И нашел.
— Искали? — Крэйн напрягся. — Вы от Лата?
— Кто такой Лат?
— Это не важно. Впрочем... Вы искали меня? Меня?
Назвавшийся Хеннаром Тильтом холодно улыбнулся.
— Это не связано ни с дружиной, ни со стражей. Я также непричастен к шэду. Я искал тебя по личной причине, поскольку сам заинтересован в тебе. И, думаю, ты тоже будешь заинтересован во мне.
— Простите, светлый господин... э-э-э... Кажется, вы довольно уверены.
— Да.
— Откуда вы знали, где меня искать?
— Это не сложная задача. Я узнал о тебе, когда ты сидел в обиталище уродов, что под тор-склетом. Ты, наверное, хорошо его помнишь... Нет, просто слухи, просочившиеся даже через толстые стены. О новом уроде шэда болтал весь Трис, этого трудно было не услышать. Когда ты бежал, я думал, что не найду тебя, — шэд здорово разозлился и приказал дружине не брать живых. Но ты каким-то чудом ушел.
— Вы шли по моему следу?
— Нет. Но я не первый Эно в Трисе и знаю, где единственное укрытие от глаз шэда. Пусть дружина боится сюда сунуться, но мне не составило труда сюда проникнуть.
— Вы не шеерез, господин. Я имею в виду — вы не похожи на шеереза.
— Это верно.
— Зачем светлому господину Тильту понадобился я?
— Я могу предложить тебе работу.
Крэйн внезапно увидел себя со стороны, и это было настолько неожиданно, что он чуть не закашлялся. Он увидел себя глазами незнакомца — жалкого, распластанного на земле, скрюченного тайлебом, моляще заглядывающего в лицо в ожидании хотя бы одного сера. Нищий, жалкий калека, ползающий у ног незнакомца. И самое ужасное было в том, что внутри что-то привычно отозвалось, когда он смотрел на себя со стороны.