Урод
Шрифт:
– Встретился с твоим, Люба, хирургом, - обратился он к девушке, - врач спокоен и уверен, что все будет хорошо.
– И ты, Валюша, будь спокойна, мы по хозяйству справляемся.
Тихое счастье осторожно и вкрадчиво втискивалось в сердце женщины. Оно было таким трепетным, даже боязливым, как-будто кто - нибудь мог его выкрасть. Оно было даже пока необьяснимым, откуда свалилось и из чего собственно состоит?
Когда, распрощавшись, Тимофей ушел, Валентина, как бы рассуждая сама с собой, спросила дочь: «Интересно чего это он – «сбоку - припека», а так печется о тебе?»
– Мама, Тимофей Павлович
Валентина не ответила. При упоминании имени той женщины, которая, в ее понятии, вероломно залезла между ею и дочкой, в груди опять всколыхнулся бунт. Природу этого бунта она не представляла. Даже ревностью это не назовешь, ведь ревность - это спутник безответной любви. А любовь даже мимолетом еще не посещала ее сердце. Даже материнской любви она не испытала, так, одна жалость, смешанная с ужасом, от которого хотелось отмахнуться, убежать, спрятаться.
– У нее, твоей Мариваны, своих детей что ли нет, вьется над тобой, как птица над гнездом? – почти с нескрываемым ехидством спросила Валентина.
– У Марии Ивановны, Люба всегда выговаривала каждый звук в имени дорогого ей человека, несколько десятков детей и над каждым она вьется, как птица над гнездом. Мама, она замечательный человек. Все эти дети инвалиды, к тому же они оторваны от дома, от мамы. Трудно понять неиспытавшему это. Она заменила им мать и постаралась, чтобы интернат для них стал домом, любимым домом, мама.
Валентина хотела еще раз сыхидничать, уточняя не стала ли эта женщина матерью и для Любы, но смолчала. Какая-то неосознанная сила остановила ее.
Разговор с дочерью продолжал преследовать Валентину на кухне, во время приготовления пищи, что для нее было противоестественным. Она никогда не позволяла себе в такой час отвлекаться на посторонние мысли. Еду надо готовить , прикладывая сердце. Только тогда она будет вкусной и полезной. У Валентины был мужской характер, непозволяющий распыляться одновременно на решение нескольких проблем. Как сказал один юморист, каждая проблема у мужчины находится в своей коробочке мозга, отделенной от остальных. И они, эти коробочки, не кантачат между собой.
Что-то из разговора с дочерью подкусывало самолюбие. Унижало Валентину. Но она не могла разгадать что именно, а может быть и не хотела разгадывать. Жизнь никогда не баловала ее. А вот терзать всегда готова была, и Валентина сумела обхитрить ее, спрятав себя в футляр. Когда не отвечаешь на вопрос: «почему?», он, этот вопрос, сам по себе исчезает и больше не мучает. Так легче жить.
Пришла Мария Ивановна. Она долго возилась в прихожей, растирая пальцы ног. «Утопалась, верно, со своими воспитанниками, ей что за дело до чужих детей?» - ворчливо подумала Валентина.
Обедали молча. И молчание было следствием того, что прежде, чем приступить к трапезе, Мария Ивановна, опустив голову, помолилась, создав неожиданную паузу. Валентина заметив, что помолилась и Люба, почувствовала себя «не в своей тарелке». Она никогда не молилась Богу, потому, что никогда не испытывала его заботу о себе, все, что имела, добилась в поте лица своего. Она верила, что Бог
Глава 10
Подошла очередь второй операции. Любу клали в больницу. Валентину мучили мысли о доме. Корова должна отелиться. Люба, слушая причитания матери, решила успокоить ее, сказав, что Мария Ивановна берет все заботы на себя. Все будет хорошо. Можно спокойно ехать домой.
От этих слов в груди Валентины опять всколыхнулась обида, но ее, эту обиду, сразу же урезонили заботы, которые на данный момент были важнее. Она без всяких притворств согласилась, что так будет лучше и уехала.
– Тетя Валя, мы соскучились по тебе и по Любушке тоже, - бросились к ней мальчишки.
– А к нам теперь из города приезжают Свидетели Иеговы, рассказывают о Боге. Ты знаешь, он воскресит мертвых, и наша мама вернется к нам! – наперебой засыпали мальчишки новостями Валентину.
– Ну и хорошо, - скудно улыбнувшись ответила им Валентина и пошла к рукомойнику умыться. После комфорта Любиной квартиры таким убогим показался ей собственный дом. Но зато свой, «в гостях хорошо, а дома лучше!»
Мальчишки хлопотливо накрыли стол, запахло наваристым борщом, который они быстренько подогрели. Выложила на стол свои гостинцы и Валентина, чем привела мальчишек в восторг. Обедали, наперебой обмениваясь новостями. Оказалось, корова только вчера отелилась. А телят двое! Да такие смешные, только родились и уже норовят встать. Шатаются, ноги-то слабые. Мокрые такие, папа их обтер, в доме согрел. А теперь буржуйку в стайке затопил, тепло там. Папа корову подоил и малышей молозивом напоил, ребят угостил. Не вкусное оно, молозиво это, но папа говорит, что оно полезное.
– Где ж теперь папа? – поинтересовалась Валентина.
– Оправдываться пошел, звонить в контору, объяснять почему на работу не вышел. Говорит, что зададут ему баньку за это. И махнул рукой: «Ничего, попаримся!»
С порога увидев жену, Тимофей распростер руки: - « Голубушка ты моя!» - Они крепко обнялись. Мальчишки тут же подскочив, прилипли к ним.
Начались деревенские будни. Они для Валентины простые и понятные, но сейчас почему-то показались совсем даже необычными, а наполненными чем-то светлым, радужным. Поприбавилось, правда, забот – мальчонка в школу пошел, уроки, значиться, учить надо. Помогать ему папа не советовал, сказал поважать не стоит, пусть самостоятельно справляется со своими делами, но куда уж там, как не заглянешь в тетрадочку, не подскажешь чего, да и самой опять таки интересно, дело новое для нее.