Уроки
Шрифт:
– Это дети! Когда они остаются предоставленными самим себе, так и жди неприятных новостей... Вне школы им нужен суровый родительский надзор. За вашего Вадима, к примеру, я спокоен...
– У нас в доме дисциплина, как же, - не без гордости ответил Коренев. Если уж вышел за ворота, я должен знать, где ты и с кем. А у Деркача... да и сам он... что говорить. А все ведь от родителей идет.
– Иногда так, а иногда и нет. Ульяна Григорьевна и человек хороший, и педагог опытный, а возьмите: ее Василий сколько хлопот задал всем!
– Нет дисциплины в доме. Нет в доме крепкой мужской руки.
–
Возле конторы они попрощались и понесли одинаковую печаль - Коренев на завод, а Тулько в школу.
Директору еще трижды встречались знакомые, и всем им он с теми же глубокими морщинами на челе говорил о непослушных детях и нетребовательных родителях.
В школе было необычно тихо. Поразительно тихо. Ученики не толпились, как всегда, в коридоре, не смеялись. Они держались поближе к стенам, словно боялись выйти на видное место. Прошмыгивали мимо директора, и он не успевал разглядеть, кто именно пробежал и спрятался за дверьми класса. И вдруг посреди школьного коридора на Тулько словно лопнули невидимые путы: он четко осознал, какая глубокая травма нанесена школе, ее воспитанникам. Перед глазами предстала упрямо и ясно вчерашняя процессия: плывут на кладбище его школьники - и старшие, и совсем еще дети - с одинаковым выражением испуга на лицах. Это выражение они принесли и сюда, в школу, они заполнили им коридоры и классы. Однако пытаются спрятать испуг друг от друга - и больно на них смотреть.
Тулько стоял посреди коридора сам не свой, а школьники поодиночке быстро проходили мимо, неся на плечах, каждый отдельно, груз вчерашнего несчастья. Их фигурки в слабо освещенном длинном коридоре были не по-детски сгорблены, и их шаги гулко разносились по всем углам, словно это была не школа, а пустой монастырь.
Тулько вспомнил вдруг свою беззаботную болтовню за завтраком, и ему стало стыдно перед детворой. С той минуты, когда впервые услышал о несчастье, он думал только о себе. Только о себе!
"Напрасно! Напрасно! Что за настроения!.. Если ты и думал о чем-то, то только о школе, о ее доброй репутации... Возьми себя в руки, товарищ директор! Негоже тебе раскисать... Видать, стареешь, голубчик! Паникуешь, дорогой! Такие настроения к добру не приводят..."
Словно в подтверждение последней мысли, в коридоре появился Иван Иванович Майстренко. Он ступал тяжело, будто пролежал месяца два больным и только что поднялся на ноги. Шел он прямо на Тулько, его глаза смотрели неизвестно куда.
Директор шагнул в сторону и, когда присмотрелся вблизи к учителю, невольно ужаснулся: Майстренко был седой. Его небритые щеки глубоко запали, а глаза словно покрылись ледяной корочкой.
Майстренко без единого слова прошел мимо, словно у стены стоял не директор, а статуя. Он, наверно, вообще ничего не видел и ничего не соображал.
"Этот отпел свое, - подумал Тулько, и неясная, совершенно необъяснимая зависть шевельнулась в его душе. Василий Михайлович даже усмехнулся: чему же завидовать? - Однако время уже. Хватит торчать столбом посреди коридора. Тебя ждут неотложные дела, у тебя много работы..."
Тулько молча побрел за Майстренко на второй этаж.
Возле своего кабинета Василий Михайлович увидел
– Доброе утро! Вы, должно быть, меня ждете?
– Если вы директор школы... м-м-м... Василий Михайлович Тулько?
– Да, зто я. - Тулько подал руку.
– Спецкор областной газеты Дворецкий.
Василий Михайлович ощупывал свои карманы, искал ключ и никак не мог его найти.
– Вы, конечно, по поводу последнего события? - Тулько наконец достал ключ и открыл дверь. - Прошу, заходите. Ужасный случай. Какая травма всем школьникам!.. Присаживайтесь. - Сам он уселся на свое привычное место за столом и почувствовал себя значительно уверенней. - Я вас слушаю... простите, ваше имя и отчество?
– Игнат Иванович.
– Хорошее имя. Теперь редко встречается... Я вас слушаю, Игнат Иванович.
– О ваших последних событиях я узнал сегодня рано утром. Действительно, ужасное несчастье...
"Значит, газету заинтересовало что-то другое", - подумал с тревогой Василий Михайлович. Он тяжело вздохнул, взглянул на всякий случай на часы нелишне напомнить пришельцу, что в школе дорожат каждой минутой, - и еще раз вздохнул:
– Это дети! С ними и в школе тяжело, хотя здесь и постоянный неослабевающий контроль, и дисциплина. А вне школы - и подавно. Так и жди неприятных вестей.
– Я только что был в классе. Под столиками лежат до сих пор портфели этих ребят. Ученики утверждают, что ребята убежали с четвертого урока.
– Возможно, возможно. Я об этом слышу впервые. Может, вам лучше обратиться к классному руководителю? Вы с ним могли бы подробнее поговорить.
– Спасибо, - корреспондент достал записную книжку.
– Иван Иванович Майстренко, - продиктовал Тулько и выждал минуту. Десятый "Б"... Много хлопот с этим классом, очень много. Плохо там с дисциплиной. Иван Иванович запустил воспитательную работу. Класс разделился на лагери. Просто беда! В пятницу поведение одного из учеников обсуждали на комсомольском комитете школы. Как он себя вел нагло!
Корреспондент слушал внимательно, и Тулько подумал вдруг: "Может, рано открывать карты?"
– Впрочем, если вас интересует этот трагический случай, то причины его следует искать не в школе. Ученики не были правонарушителями, они стали жертвами своей доверчивости и неопытности.
Корреспондент покачивал, соглашаясь, головой, а когда директор умолк, спросил:
– А можно подробнее о заседании комитета?
– Детали можете узнать у Надежды Станиславовны, секретаря комсомольской организации, - сухо ответил Тулько. Он уже упрекал себя за то, что разболтал о заседании комитета, о дисциплине в десятом "Б".
– Спасибо. - Корреспондент записал что-то в блокнот. - С вашего позволения я сегодня оставлю десятый "Б" после уроков. Можно?
– Почему бы и нет. Вы сразу почувствуете микроклимат. - Василий Михайлович уже твердо решил сваливать все на один класс, на одного учителя. Отмежеваться от этого класса, преподнести классного руководителя этаким хилым борцом за абстрактную справедливость. Пусть! Иван Иванович упорно накликал на свою голову беду. Вот и доигрался!.. Теперь - честь школы. Честь школы прежде всего!