Уругуру
Шрифт:
Кроме того, по мнению Амани, нам придется проторчать, как минимум, неделю в Бамако, столице Мали, выбивая необходимое правительственное разрешение на проведение полевых исследований в Стране догонов, и солидные профессорские бороды нам в этом деле отнюдь не помешают.
Сделав для себя вывод, что мы оба по возрасту натуральные сопляки для таких важных дел, мы переключились на более интересное занятие: обсуждение вопроса, есть ли борода у Оливье Лабесса. По моим сведениям, любой уважающий себя полевой исследователь обязан иметь бороду. Моему воображению рисовались портреты
Но мне совершенно ясно, что все они отращивали бороду, прежде всего, как колоритный штрих в расчете на свои последующие жизнеописания. Она нужна, чтобы убедить скептиков и внушить им почтение. В бороду они усмехались, когда кто-нибудь сомневался в их подвигах. Она неизбежно седела от их нервного образа жизни. В случае необходимости они свирепо трясли бородой, вызывая панику и уважение туземцев. Наконец, они гладили ее по возвращении во время доклада в Географическом обществе, доказывая подлинность своих необычайных находок собственным внешним видом.
За этой любопытной дискуссией мы прибыли в музей, в кафе которого нас ждал профессор Оливье Лабесс, – и бороды у него не было! Я, таким образом, проспорил Амани тысячу франков КФА, которые пообещал отдать уже в Мали, когда разменяю евро.
Впоследствии выяснилось, что Оливье сбрил свою окладистую бороду за две недели до нашей первой встречи, и я пытался выкрутиться, убеждая Амани, что я имел в виду ситуацию двухнедельной давности, но она посоветовала мне, раз так, вспомнить еще и безбородую юность Лабесса, и деньги мне пришлось отдать.
Профессору Лабессу было на вид около сорока. На его загорелом лице было ровно столько морщин, сколько должно быть у человека, сделавшего научную карьеру не в тиши библиотек, а на раскопках древних городов и в путешествиях по непроходимым местам. Еще у такого человека непременно должен висеть на шее древний серебряный талисман на почерневшей от пота веревке, а всю щеку украшать длинный шрам, память о столкновении с племенем дикарей в глубинах сельвы. Такой герой великолепно подходил бы для приключенческой истории.
Но медальона у Лабесса не было видно из-за того, что под рыжим замшевым пиджаком и небесно-голубой рубашкой он повязал шейный платок, а шрам через всю щеку, очевидно, ему еще предстояло заработать в одной из будущих экспедиций. Хотя даже без этих двух важнейших атрибутов опытного полевого ученого выглядел он весьма внушительно, так как был огромного роста и носил на ногах столь же огромные кожаные сапоги с отворотами.
После того как мы представились и уселись за столом рядом с ним, Оливье заметил, что наше внимание полностью приковано к этим сапогам, и поспешил разрядить атмосферу.
– Я прошу прощения за столь нелепый вид, – забормотал он весьма застенчиво, внимательно глядя куда-то в сторону. – Эти сапоги... Я
появляюсь в музее в таком виде. Но сегодня выяснилось, что при исследовании торфяных болот возле Байё мои студенты обнаружили... э-э-э... мумию, и сразу после встречи с вами я отправляюсь именно туда, в Нормандию.
– Мумию? – изумленно поинтересовалась Амани. – В Нормандии египетская мумия?
– Ну, э-э-э... Не совсем египетская... Так, наша, французская. Если быть точнее, германская, скорее всего... Древние германцы очень часто хоронили людей в болотах. Причем заживо. Вот совершит человек ужасное преступление – убьет жреца, к примеру, или христианство примет, – камень ему на шею, руки свяжут – и в болото.
– Концы в воду, – подсказал я машинально.
– Именно, – спокойно согласился Лабесс. – А торф очень хорошо сохраняет субстанцию, мумифицирует, так сказать... Такие мумии относятся к первым векам новой эры, а вот увидите, сохранился человек превосходно, видны даже черты лица, не говоря уже об одежде. В Германии, в Англии и... э-э-э... в Дании такие находки не редкость, все музеи переполнены мумиями. А вот в нашей Галлии это первый такой случай... Видимо, мы имеем дело с наследием франков – германского племени, они селились в Северной Франции с третьего-четвертого веков нашей эры начиная. Вот и еду. Посмотрю, кого они там откопали.
Мы встали из-за стола, чтобы, по предложению Амани, пройтись по музею и поговорить на ходу. Оливье совершенно не знал, куда девать глаза и о чем нас можно спрашивать, а о чем нельзя. Поэтому я взял инициативу на себя:
– Оливье, вы вообще много ездите?
Профессор склонил голову набок:
– Да, вполне, знаете ли... Но последние полгода из Европы не выезжал: много работы над новым проектом. Мы собираемся открыть новый этнологический (этнографический) музей в Лионе, сейчас анализируем те экспонаты, которые я и мои коллеги навезли из Африки во время прошлой экспедиции. Это, так сказать, очень большая работа... Много мусора потому что.
Я еще раз рассказал Оливье, в чем состоит наше предложение, и поподробнее описал наши задачи, после чего с излишним пафосом коснулся научной деятельности Амани Коро, о которой толком, надо сказать, ничего не знал. Но Амани не возражала. Я сообщил, что экспедиция отправится в Мали в конце декабря и важнейшей задачей поездки будет найти убедительные ответы на вопросы о культуре и истории теллемов.
– Теллемы? – живо заинтересовался Лабесс. – Летающие люди? Знаю, знаю. Это, друзья мои, одна из самых больших загадок Африки. И знаете почему?
– Потому что на ее исследования наложено табу, – пожала плечами Амани.
– Именно! Не так уж просто там что-нибудь найти, но ведь и искать не дают! – Оливье развел руками, задев при этом несколько случайных посетителей, отлетевших куда-то в сторону. – Эти проклятые жрецы, этот «хогон хогонов», так сказать... Догоны, – обратился он к Амани Коро, верной дочери этого народа, – это удивительно неприветливые и чрезвычайно подозрительные люди!
– Да? – сардонически скривилась Амани, прежде чем я успел прервать этот неполиткорректный монолог.