Уругуру
Шрифт:
Шутки прекратились, когда на следующий день после моего прилета из Камбоджи российское телевидение сообщило о боестолкновениях на севере страны. Потом были еще военный переворот в Таиланде, сокрушительное землетрясение на индонезийском острове Ява и эпохальное наводнение в Центральной Европе! По убеждению моих родных, ничего бы этого не случилось, не вздумай я посетить эти страны. Мою маму не покидает уверенность, что недавние грандиозные лесные пожары в Греции – моих рук дело. А папа выдвинул теорию, что мне следовало бы ездить в горячие точки планеты: там, по закону логики, под воздействием моего появления
– Зачем ты едешь в эту Финляндию? – приставал он ко мне всякий раз. – Поезжай в Ирак, Сомали, Афганистан! Под Кандагаром, говорят, есть хорошие места...
Я не сомневался, что в предстоящем путешествии у меня будет более чем достаточно моментов, когда мне страстно захочется оказаться в компании родителей и тарталеток с грибной икрой, а не на крутых и неуютных скалах Страны догонов. Но еще лучше я знал другое: если я не поеду, весь остаток своей жизни я буду жалеть и мучиться, что не разгадал этой тайны. Пусть даже Чезаре Пагано не был для меня ни родственником, ни другом.
– Я не сошел с ума, – твердо ответил я жене. – И я уезжаю.
Через день весь наш офис муссировал слухи о моем отправлении в Африку. Евгений Смольский, компании которого я отдал лучшие годы своей жизни, сидел передо мной за своим необъятным столом и всем видом выражал искреннюю досаду по поводу того, что мой отпуск ставит под угрозу целый ряд важных коммерческих проектов компании. Я же с невинным выражением лица заверял его, что мой департамент будет работать как часы, а я буду постоянно находиться на связи.
– С лицензией в Марокко дело на мази, – энергично перечислял я. – «Трирема» заткнулась: за последнюю неделю ни одной чернушной статьи в газетах все заблокировано. Мы решили вопрос и с налоговыми, и с потребительскими службами. Все остальное легко решается в рабочем режиме, и мое присутствие здесь совсем не обязательно. Вполне могу на пару месяцев выпасть. Тем более что я буду постоянно на связи, – с отчаянным видом соврал я.
Смольский отпил из бутылки холодного чая и нервно посмотрел на часы:
– На сколько? На два месяца? Так... – Он открыл свой карманный ежедневник и зашуршал страничками. – Это у нас что будет, февраль? Алексей, ну постарайся вернуться хотя бы к февральскому заседанию Наблюдательного совета, ты же знаешь нашу ситуацию не хуже меня... Надеюсь хотя бы, что ты сделаешь там какой-нибудь хороший бизнес... Может быть, купим там местного сотового оператора, в Мали?
Узнав, однако, что как раз хорошего-то бизнеса в Стране догонов, скорее всего, сделать не удастся, мне бы в живых остаться, он покивал мне головой с видом человека, неожиданно очутившегося лицом к лицу с опаснейшим недоумком.
Примерно ту же реакцию демонстрировали в разговорах со мной мои коллеги – члены правления и непосредственные подчиненные. Довольно много времени ушло, чтобы растолковать им всю бесплодность попыток «сбрасывать мне апдейты по проектам на корпоративное мыло». А из всего рассказа о жизнедеятельности и нравах догонского племени они больше всего искренне поражались тому, что на плато Бандиагара отсутствует доступ к услугам связи стандарта GPRS.
При обсуждении моих путешествий с горячо любимыми коллегами, московскими яппи, я никогда не находил
На заседаниях правления неизменным успехом пользовались мои рассказы о том, что верхом на верблюде сильно укачивает, что черный носорог бегает гораздо быстрее человека (хотя по виду и не скажешь) и по какому маршруту легче всего осмотреть древние храмы Бирмы. В глубине души они довольно давно и совершенно искренне считали меня вполне состоявшимся шизофреником, что в нынешней ситуации облегчило мне работу. Как только я сообщил колегам, что собираюсь на два месяца бросить все и поехать в Мали, многие из них начали с деланым сочувствием качать головой, трясти мне руку и желать счастливого пути, сочтя за лучшее не раздражать меня дополнительными вопросами типа «что такое Мали?» и прочими в том же роде.
Пара человек, впрочем, как это выяснилось впоследствии, не расслышали тонкостей и вынесли из моего сбивчивого рассказа убеждение, что я отправляюсь не в Мали, а на Бали, прожигать жизнь на пляжах этого курортного индонезийского острова, в результате чего Смольскому пришлось пережить несколько неприятных моментов, выслушивая по этому поводу претензии моих завистливых сослуживцев. Их пыл несколько охладевал, когда им объясняли суть дела и показывали на карте мира цель моего путешествия. Но многие коллеги мне так до конца и не поверили. Они полагали, что неожиданный отпуск вызван появлением у меня молодой любовницы.
– Симпатичная? – гоготали они в ответ на мои попытки объяснить причины внезапного отъезда.
Несколько укрепило меня в моем героизме то обстоятельство, что экзальтированные секретарши в общем зале смотрели на меня увлажненным взглядом, как будто провожали в последний путь.
Надо ли говорить, что в результате всей этой шумихи я и сам почувствовал себя настоящим первопроходцем, заняв место в одном ряду с Витусом Берингом, Пьером де Бразза, Руальдом Амундсеном и Ермаком Тимофеевичем. Тем более что к моменту моего отправления моя жена сменила тактику ближнего боя: она перестала рыдать и проклинать свою жизнь, а напустила на себя вид холодной отчужденности, глядя поверх меня и передвигаясь по квартире с видом великомученицы.
Чтобы слегка приободрить супругу, я пообещал привезти ей сумку из кожи питона, не говоря уже о множестве украшений различной степени ценности. И настоящую шкуру леопарда, а не ту искусственную, которую расстелили в своей прихожей Ксения и ее несчастный муж. Я также поделился с ней своим твердым намерением купить где-нибудь большую широкополую шляпу, которая будет служить мне верой и правдой, спасая от тропических ливней, палящего солнца Сахары и злого северного ветра харматтана.