Усеченный куб
Шрифт:
Я не могу спать, все думаю, что делать дальше. Рядом лежит пакет с моей старой одеждой и пайками, наконец они пригодились. Надо с ней поговорить, если ее найдут, то сразу же отправят на карьер. Слишком жестоко для нее, но в архиве она тоже жить не может. Я должен все продумать.
18-й месяц 252 года, день 37.
Она живет у меня. Мы долго готовились к выходу из департамента, и два дня назад этот момент настал. В этот день я должен был идти после работы в молельный дом смотреть представление. Я как всегда рано утром ушел в архив, где меня ждала эта девочка, как же ей было тяжело так долго находиться в архиве. Один раз нас даже чуть не застукали, с других отделов
Мы пробовали два раза уйти поздно вечером, но каждый раз, когда я выводил ее на лестницу, мне на пути кто-то попадался. Поэтому мы ушли днем, когда департамент был полон работников, приросших к своим стульям. Мы поднялись по лестнице наверх, один раз пришлось остановиться, чтобы она восстановила дыхание, удивительно, какая она была слабенькая. Ей тяжело было идти в моей одежде, она в ней терялась, часто наступая на штанины. А знаете, что самое удивительное? Наш побег ерунда, нас никто не заметил, я все проверил, даже камера не повернулась к нам, днем из департамента никто не выходил, охрана в это время всегда спала. Так вот представьте себе – она никогда не видела снега! И это на нашем каткьюбе, где снег идет всегда! Удивительно!
Автобусов в это время не было, и мы шли по туннелю к общежитию. Она смотрела на снежный туннель со страхом и восторгом. Я заметил, что эта девочка многие вещи воспринимает на эмоциональном уровне. Мы особо не разговаривали с ней в архиве, это было не безопасно, в тишине было спокойнее нам обоим. Ей было уже тринадцать лет, но я не дал бы больше десяти, уже вполне взрослая женщина, но по сознанию еще совсем ребенок. Она назвала свой номер, но ни карточки, ни жетона у нее не было, поэтому я стал звать ее Кирой. Ей понравилось ее новое имя. По статусу она была ОСА, то есть объект социальной адаптации. Мне не понятны эти термины, одно я понял точно, что им не полагалось никакого образования, кроме простейших навыков жизни. Она не умела читать и писать, но с интересом смотрела за моей работой, пытаясь понять сама.
На второй день жизни в моей комнате она встретила меня вечером со странным взглядом. Я и до этого с трудом понимал ее мысли, мне больше нравилось всматриваться в ее большие черные глаза, было в них что-то притягательное, живое, да, именно живое. Мы немного поговорили, она рассказывала мне свою жизнь, я обязательно опишу ее, а потом прочитаю ей. Когда я ей об этом сказал, она так радовалась, как ребенок. В этот вечер мы не пошли прогуляться перед отбоем. Она сначала накормила меня, а потом разделась и легла на кровать, закрыв глаза. Я смотрел на нее, как подрагивают глаза под веками, ожидая от меня действия, первого грубого или нежного прикосновения. Я любовался ее телом, тонким, белым, как снег, с маленькой грудью, приросшим к позвоночнику животом, длинными худыми ногами, призывно раздвинутыми в стороны. Мне захотелось ее нарисовать, я даже взял в руки мою книжку и стал делать первые наброски.
Она открыла глаза и удивленно смотрела на меня. Я попросил ее сменить позу, она не поняла. Тогда я аккуратно повернул ее, чувствуя, как дрожь пробежала по всему ее телу. Она не понимала, что я делаю, и сильно испугалась. Тогда я объяснил, что она, конечно же, очень красива, но для меня это имеет лишь эстетическое значение. Я объяснил, что в четыре года, во время перехода из ОДУра в училище, меня сделали бесполым, проведя химическую кастрацию. Интересно, как нас выбрала система, или кто-то из департамента просто наугад поставил наши номера в список. Но после процедуры я стал чувствовать, что с меня словно сняли тяжелый груз. Кира слушала мой рассказ, а я рисовал ее. Она не двигалась около часа, хотя ей нестерпимо хотелось увидеть, что я нарисовал. Я показал ей ее портрет, она заплакала, встала передо мной на колени, положив голову мне на колени. Я поднял ее, как пушинку, и тут она меня поцеловала. Я ничего не почувствовал, только вкус серой каши.
Когда прозвенел второй
Завтра у меня выходной, в этом месяце мне полагается их два, и мы пойдем с Кирой на центральную площадь, в преддверии перехода на новый годовой период я мог общаться с кем угодно, это не запрещалось, наши жрецы отовсюду твердили, что мы равны по крови, но об этом быстро забывалось после праздника. А завтра на площади будет представление для всех, но в основном туда ходят РОНы и КИРы с детьми, мне не раз говорил начальник, что человеку с желтыми полосами на погонах не стоит веселиться вместе с простыми работниками. Я всегда соглашался с ним, но шел, начиная новый годовой период с написания объяснительных, что я там видел, что слышал, кого заметил. За долгие годы службы у меня их накопилось очень много, поэтому я часто просто брал куски из старых, компонуя новую докладную, объемистую, как любит начальник.
18-й месяц 252 года, день 38.
Сегодня мы пошли на центральную площадь, где обычно разворачивался праздничный балаган. Я выменял для Киры костюм РОНа, пришлось его ушивать, она делала это умело и очень быстро. Надо сказать, что за время житья у меня она подшила всю мою одежду, все постирала. Мне это очень нравится, но больше всего меня радует, что Кира поправляется, у нее хороший аппетит.
Мы приехали на площадь к самому разгару праздника. Толпы РОНов и низкочинных КИРов заполонили площадь, споря у крохотного базара, где можно было в честь праздника купить гнилые сушеные земляные корни из подземного города, сладкие, от них потом болел живот. Дети обступили жонглеров и акробатов, скачущих по снегу, подбрасывая вверх стулья, тарелки или кого-нибудь из расхрабрившихся детей. Мы с Кирой встали к ним, с интересом наблюдая за этой бесхитростной игрой. Кира визжала и прыгала вместе с детьми, оглядываясь на меня полными радости глазами, дети сразу же приняли ее к себе, а это дорогого стоит такое мгновенное доверие. Когда жонглеры и акробаты устали, Кира организовала детей в хороводы, дети хором пели, желая отблагодарить артистов, артисты хлопали им, подпевая, сами превратившись в зрителей.
Пока Кира играла с детьми, я смотрел на большие яркие шары, зависшие над площадью, упираясь в снежный купол. К каждому шару была приделана панель с крупной надписью какого-то изречения из Великой книги, но я никогда не читал их, мне нравились сами шары. Еще в детстве, когда нас из ОДУРа приводили на площадь потратить свои жалкие деньги на серые леденцы, мы с ребятами выбирали себе по шару, на ходу придумывая приключения, старались делать это, как наша Кира. Потом мы ей рассказывали нашу сказку, перебивая друг друга, а она смеялась. Каждый год я это вспоминаю, когда прихожу сюда, больше и нечего вспомнить, только Киру, Кира, их сына и нас. Странная штука жизнь, получается, что она была раньше, а что же сейчас?
Я сильно задумался, ощущая во рту вкус печенья, которое делала Кира из серой массы и леденцов – я не ел ничего вкуснее, никто из нас не ел. Ко мне подошел девятый и встал рядом. Увидев, что я смотрю на шары, он, думая о том же, стал рассказывать свою часть сказки, где он на том большом красном шаре смог облететь весь наш каткьюб, все-все посмотреть и найти место, где нет снега, никогда нет снега. Мы обнялись, сегодня я имел на это право. Как же он похудел, с каждым годом он становился все меньше, медленно врастая в землю девятый был уже немногим выше новой Киры, с удивлением смотревшей на нас.