Усмирители
Шрифт:
Оно выглядело вполне обычным и безвредным. Отличная кожа, тонкая ручная работа, изящное тиснение. И тяжелая изукрашенная пряжка. Тоже вполне безвредная с виду.
Не было здесь потайных кармашков, куда очень удобно прятать бритвенные лезвия. Не было ни гибких, похожих на лобзики, пилок по кожаным краям; ни отравленных игл, выкидывающихся простым нажатием заклепки.
Но пряжечка и впрямь вызывала восторг. Служить она могла на лады многоразличные, по большей части членовредительские либо смертоносные.
Своевременное и угрюмое напоминание: ты сюда
– С добрым утром, дорогой, - послышался позади голос Гейл.
– Что, в самом деле так холодно или просто кажется?
– Гораздо холоднее, - ухмыльнулся я.
– Лежи и не вздумай высовываться, покуда не включу печку. Сладко ли спалось вашей неотразимости?
– Отродясь не просыпалась менее неотразимой, - простонала Гейл.
– Не выйдет из меня эскимоски! Люблю раздеваться, ложась в постель, никуда не денешься... Что ты разглядываешь?
– Купил на память в Хуаресе.
Лгать оказалось чуточку труднее, чем накануне, и это было признаком весьма тревожным. Я швырнул развернутый пакет на одеяло.
– А, ремешок!
Протянуть руку, взять сувенир и рассмотреть попристальнее значило бы впустить под покрывала струю ледяного воздуха. Гейл решила, что и поглядка - прибыль.
– Не люблю!
– скривилась она, - Дурацкие ковбойские ремни по душе только Сэму Гунтеру. Предпочитаю мужчин, которые носят изящные, тонкие, почти незаметные пояса.
– Учту, - осклабился я.
– На будущее. Дабы впечатлять, а не отвращать.
Я согрелся довольно быстро, ибо автомобиль пришлось буквально выкапывать из наметенных за ночь сугробов. Дорывшись до капота, я завертел заводной ручкой, запустил и прогрел двигатель. Пикап слегка покачивался, что, вероятно, значило: Гейл отважилась подняться и металась по фургону, одеваясь, точно при боевой тревоге. Но я застал новоявленную любовницу забившейся под развернутый спальный мешок и натягивавшей сухую пару чулок. Сброшенные накануне, заледенели совершенно и смахивали на глянцевые сапоги-ботфорты.
– Говорил же: не высовывай носа, пока не включу отопление.
Ответом была задорная гримаска:
– Не так уж и холодно!
В недвижном воздухе дыхание Гейл напоминало струю пара, валящую из фабричной трубы. Дрожью пробирало при одном взгляде на обтянутые тончайшим нейлоном точеные ноги. Я склонился, пребольно ущипнул женщину за большой палец. Гейл и глазом не моргнула.
– Ничего не чувствуешь? Она встрепенулась.
– Нет... Я...
– Ты - очаровательная и несравненная дубина. Марш согреваться!
Невзирая на вопли негодования, покорный слуга ухватил Гейл за лодыжки, потянул к себе, сгреб в охапку, отнес в уже оттаявшую кабину и водрузил на сиденье.
– Солнышко взойдет, - сообщил я, - снежок подтает. А покуда накидывай жакет, укутывайся и сиди на месте, ежели хочешь покинуть сей гостеприимный край, сохранив полный набор пальцев, не говоря уже об ушах и носах! Чему вас только учили в Техасе? Гейл томно улыбнулась:
– Нынче утром, дорогой, задавать подобные вопросы?
Я принялся было
– В чем дело" милый?
– Пустяки. Причешись чуток, а то смахиваешь на скетч-терьера.
Я разжег примус и, наполнив котелок снегом, принялся готовить утренний кофе. Отчего женщина всегда кажется привлекательнее, проведя с вами знойную (в нашем случае - морозную) ночь?
Я нежданно испугался. Я отнюдь не желал, чтобы Гейл Хэндрикс превращалась в славную девочку с мягким рисунком нежных уст. Подобная метаморфоза обрушила бы все наши совместные замыслы. Маковы и мои.
К шоссе вернулись на диво легко и просто. А добраться после этого до города Кариньосо было уже сущим пустяком. Я внезапно припомнил довоенные времена, когда работал репортером в альбукеркской газете. Уже гораздо позже Мак изловил покорного слугу и обучил иному ремеслу... А в те дни я частенько езживал через Кариньосо по весне, когда вереницы придорожных тополей начинают зеленеть, а тамарисковые изгороди покрываются розовыми цветами. Сейчас ни листочка, ни лепестка не замечалось - лишь голые, черные" холодные ветви. Да изъезженные вдоль и поперек в слякоть расквашенные снега.
Пикапу требовалось пополнить бак, а Гейл понадобилось заняться прямо противоположным делом. Ежели надобно облюбовать придорожную бензоколонку, снабженную приличным сортиром, привередливость женщины выходит за все пределы и рамки разумного и безопасного. Гейл была всего-навсего женщиной. Право слово, заведение, избранное моей спутницей, не уступало трем другим, которые мы уже успели миновать, однако я приметила здесь торгуют бензином по кредитным карточкам, И поспешно свернул, прежде, нежели дама успела передумать.
Владелец бензоколонки отставил в сторону широкую снеговую лопату, приблизился, поздоровался. На нем красовались шнурованные охотничьи сапоги и рыжая шерстяная шапка с наушниками. Средних лет, или чуток помладше, хозяин был широколицым веснушчатым деревенским детиной. Большой, точно резиновый, рот имел очертания угрюмые, а тоска в серо-голубых глазах обосновалась пожизненно. Так я подумал.
– Далече путь правите, ребята?
– осведомился он.
– Поломались али как? Нет, я чаю, эдакая телега не скоро сдаст!
Он одобрительно потрепал мой вездеход по переднему бамперу, обернулся.
– Местечко, что вашей женушке надобно, - аккурат за тем вон углом. Только извольте ключик взять на прилавке, у самой кассы.
Он проводил Гейл печальным взглядом. Взгляд выдавал прирожденного мечтателя, грезящего преимущественно похабщиной. Затем владелец заправочной станции воззрился на меня.
– Вам, сударь, обычного налить?
– Угу.
Свинтив крышечку бензобака, верзила развернул рифленый резиновый шланг.