Утофант
Шрифт:
Для начала она доставила его в маленькое, не боящееся ветров бунгало, обтянутое внутри овечьими шкурами и оборудованное всеми обычными для Троицких островов удобствами.
Но Дидасу никак не удавалось даже кувшин с питьем научиться брать, всякий раз он промахивался, а если все-таки случайно и ловил его, то проливал содержимое.
– Ты должен упражняться, - говорила Уна, - здесь ты его видишь иначе, чем видел бы у себя дома. Но взять его вполне можно. Вот только браться надо по-другому. Он на несколько сантиметров в стороне от того места, где ты его
– Прошлый раз ты говорила - не слева, а справа.
– Что в прошлый раз было верно, уже не подходит: и ветер успел перемениться, и свет падает иначе, а потому и преломление, если угодно, другое, хотя пример с преломлением света в воде и не вполне точен.
– Но если исходить из прежней ситуации, то я брал верно.
– Если из прежней, то да; но сейчас-то какой в этом прок, когда нужно браться верно, исходя из теперешней.
– Ага, значит, все-таки верно?
– Нет, для сегодня это неверно, ведь ты же видишь, что овечье молоко растекается по столу.
Она опасалась, ему еще долго не разобраться в том, что световая ситуация меняется ежедневно и что нужно каждый день по-новому смотреть, по-новому видеть все предметы.
– Да как по-новому, - в отчаянии вопрошал он, - по каким правилам я должен каждый день хвататься то рядом справа, то рядом слева? Ты скажи мне правила, и я их запомню!
Уна терпеливо объясняла:
– Иногда ты целую неделю должен браться справа, но вот расстояние всякий раз иное, ты должен это чувствовать, должен вчувствоваться, а правил я никаких сказать не могу.
– Что же это вы, живете здесь на своих островах, да так и не удосужились составить правила? Понимаешь, я имею в виду, научно разобраться со всеми этими феноменами.
– Возможно, это еще придет кому-нибудь в голову, - безразлично сказала Уна, - до сих пор мы обходились без правил. Я очень хорошо чувствую себя и без них. Разумеется, - добавила она, - я родилась здесь и мне пришлось уже тогда, когда я еще сосала материнскую грудь, развивать в себе чувство Смещения; может, я и тыкалась не с той стороны или искала слишком далеко от груди, но так как не находила там молока, то и выучилась этой премудрости.
– Так вот оно что, - сказал Дидас, - теперь мне понятно, почему дома, - он имел в виду метрополию, то есть свой дом, ты схватывала все на лету, коллеги были, похоже, правы, у тебя это чисто механическая способность, чисто утилитарного, эмпирического свойства, проявляющаяся непосредственно, от случая к случаю, без затей, как говорится, прямо с пальца, то бишь из соска, в рот.
– Мой дом - здесь, - сказала она.
– Тогда растолкуй мне все эти разные преломления.
– Я никогда не пыталась их уяснить, знаю только, что по-другому дует ветер, по-другому падает свет, что все по-другому, все, и что мне необходимо жить в этом, как оно есть, со всеми его изменениями, практически, и потому для меня важно улавливать их.
– Выходит, у вас, у жителей Троицких островов,
– Ему так и хотелось сказать: "У вас, у ослов с островов".
– Видишь ли, - сказала она, - дело в том, что здесь сталкиваются атмосферные массы с разных концов земли и все они смешиваются, да притом неравномерно. И может случиться, что твой стакан молока примет такой вид, как будто нижняя его часть стоит справа, а верхняя - слева, точно он расколот надвое, и левая часть повиснет над столом. Все это связано еще и с магнитными явлениями. Со многим связано. И поскольку ситуация, бывает, меняется чуть ли не поминутно, а потому и наблюдения затруднены, то разобраться с этой проблемой далеко не просто.
Во время разговора Дидас, беспомощный как младенец, лежал на постели. У на должна была подводить его к ней и укладывать, иначе он падал бы мимо. И жидкую пищу приходилось вливать ему прямо в рот; она повязывала ему нагрудник и кормила с ложечки, нередко сетуя:
– Уж лучше бы ты закрывал глаза и не двигался, тогда бы меньше проливалось и размазывалось.
– Но я же не нарочно, я стараюсь поворачиваться правильно и поворачиваюсь правильно, в соответствии с выявленными мною принципами правильно.
– У нас бывает немало гостей издалека, но ни один еще не упорствовал так, как ты. Нужно брать чувством - больше, намного больше чувства. И ни в коем случае не представлять себе, что все окажется не так. Вначале пробовать и проверять: ты должен научиться в нужный момент - немедленно, здесь и сейчас - ощущать предмет и его положение, должен развить в себе это чувство.
"Ах, как умно ты все излагаешь, - думал он, - но при этом твои рассуждения представляются мне слишком поверхностными - так, болтовня, пустое всезнайство. Всезнайство и самомнение".
– Ты должна говорить мне, где конкретно находится предмет, где он в действительности притаился, где можно его ухватить, должна в точности объяснять, ну, допустим, тремя сантиметрами левей того места, где он, как кажется, стоит, - требовал Дидас.
– Пока я тебе все это доложу, он может оказаться уже где-нибудь еще. Да ведь заметно, как он меняется, это ощущаешь. Ты должен прочувствовать это на собственном опыте, должен свыкнуться со смещением.
– Да, но как?
– По-новому каждый раз, попробуй сам.
Дидас глядел на нее с несчастным видом, он почти не решался пошевелиться.
Вскоре Уна сумела вникнуть в его состояние: "Вот и вторая индивидуальная особенность, какую я нахожу в нем: чувственная невосприимчивость. Он очень быстро понимает, если имеет дело с отвлеченными данными; если ему формулируют правило или предлагают образец, их он усваивает, запоминает. Но стоит действительности не согласиться с правилами, формулами и законами, которыми он себя начинил, он сразу приходит в ярость". И когда Уна поясняла осторожно: "Смотри, надо примерно так, вот, я веду твою руку", то случалось, что он повторял заученное быстро движение и с озлоблением говорил: