Утраченная реликвия...
Шрифт:
– Саныч… – робко начал Рыжий, но Аверкин оборвал его, ударив ладонью по столу.
– Молчать! Я на вас рассчитывал, а вы все сделали так, будто нарочно хотели меня подставить. А может, действительно хотели? Может, вас кто-то перекупил?
Тимоха отодвинул Рыжего плечом, выступил вперед и гулко ударил себя в грудную клетку пудовым кулаком.
– Западло, командир, – сказал он. – Ты извини, конечно, но все-таки базар надо фильтровать. Кого перекупили – нас? Если ты так думаешь, давай разбираться как мужики.
– Закрой пасть, баран, – по-прежнему глядя на монитор и щелкая кнопкой мыши, процедил Аверкин. – Ишь, разговорился! Разбираться
– Зря ты, Саныч, на нас гонишь, – беря тоном ниже, но все так же твердо, сказал Тимоха, которому нечего было терять. – Ну, лажа вышла, так кто виноват, что этот козел на своей тачке не вовремя подкатил? Лучше было бы, если бы нас замели? Нет, зря ты это, насчет казачков засланных… Мы ж с первого дня в одной упряжке!
Это была правда. Аверкин вздохнул, оторвал взгляд от монитора и оглядел их, всех пятерых, по очереди – Тимоху, Рыжего, Коробку, Тюленя и Серого. Это была его личная гвардия – те самые люди, рука об руку с которыми он начинал дело с нуля, и даже не с нуля, а с глубокого минуса. Вместе они приводили в порядок выкупленный за гроши заброшенный склад, вместе отбивались от наскоков местной братвы, вместе выслеживали и мочили самых ярых быков и упертых бригадиров, отвоевывая себе место под солнцем… Это были люди, на которых Саныч мог положиться во всем. Они не задавали лишних вопросов и готовы были идти за ним до самого конца, каким бы он, этот конец, ни был.
Он вздохнул. Убитый Дракон мог бы войти в число этих избранных, но им пришлось пожертвовать. Увы, увы! Он был просто идеальной жертвой: с одной стороны, достаточно преданный и проверенный, чтобы выполнить любой приказ, а с другой – недостаточно приближенный, чтобы слишком уж жалеть о нем впоследствии. Да и ума за ним большого не наблюдалось – так, большой кусок мяса с глазами, целиком состоящий из каменных мускулов и парочки примитивных животных рефлексов. Иное дело Бондарь. Вот кого Санычу было по-настоящему жаль, так это Бондаря. Он был немного староват, но отлично подготовлен, смекалист, умен и, главное, честен.
Конечно, честность в наше время скорее относится к разряду недостатков, чем достоинств, но Аверкину она импонировала: где-то в самой глубине души он надеялся, что когда-нибудь честность снова сделается неотъемлемым качеством любого профессионала. Да и как иначе? Рано или поздно где-то все равно придется провести черту: вот это можно, и это тоже можно, а вот это – ни-ни, ни за какие деньги, ни при каких обстоятельствах. У Бондаря линия была прямой, как стрела, и он всю жизнь оставался на одной ее стороне – на своей. Не из страха оставался, не из лени и не из боязни наказания, а просто потому, что полагал это правильным и необходимым. И вот именно это качество, вызывавшее у Аверкина искреннее уважение, послужило причиной смерти одного из лучших его сотрудников.
"Черт бы его побрал! – с досадой подумал Саныч о Бондареве. – И дернуло же его вернуться раньше времени! Жевал бы помедленнее, и
А так… Эх!.."
Он передвинул курсор мыши в правый верхний угол игрового поля и щелкнул кнопкой. Зеленое сукно исчезло с экрана вместе с разложенными по нему картами.
Аверкин распечатал свежую пачку «Голуа», откинул крышку зажигалки и крутанул колесико.
– Ладно, – сказал он, погружая кончик сигареты в треугольный язык пламени. – То есть не ладно, конечно, но сделанного не вернешь. А как было бы славно!.. Но как вышло, так вышло. Будем выкручиваться, нам не впервой. Да, еще одно! Кто вчера дежурил на воротах?
– Я, – сказал Коробка.
– Вот и хорошо. Имей в виду, что я целый день просидел здесь, в кабинете, и тачку Бондаря за все это время никто пальцем не трогал – где он ее поставил, там она и стояла.
– Само собой, – сказал Коробка. – Она из окна караулки видна как на ладони. Так и было, никто к ней даже не подходил, зуб даю.
Аверкин кивнул бритым черепом. Они не задавали вопросов, хотя ситуация была нештатная. Собственно, Саныч очень удивился бы, начни они интересоваться причинами происходящего: эти люди раз и навсегда передоверили ему, своему командиру, право принимать решения. «На войне как на войне, – подумал он, разглядывая их из-под полуопущенных век. – Каждый солдат должен знать свой маневр, а до стратегических замыслов командования ему не должно быть никакого дела. И еще одно; дав людям отведать кнута, их надо угостить пряником…»
– Жаль, что все так коряво получилось, – сказал он, выдвигая ящик стола. – Но коряво или не коряво, а дело мы с вами вчера сделали большое. Нужное дело. Каждому из нас нужное, ясно? Пять лет бодались с разной сволочью, которая норовила у нас на шее удавку затянуть, а вчера наконец сбросили последнюю петлю. Теперь дела у нас пойдут на лад, особенно если не станем расслабляться, как вы вчера расслабились И денег, кстати, побольше станет. Намного больше. Вот вам для начала. – Он вынул из ящика пять заранее заготовленных конвертов и бросил их на стол. Конверты легли неровным веером. – Здесь могло быть больше, но часть бабок я удержал за вчерашний прокол с Бондарем. Машины испугались, макаки… Все, все! – прикрикнул он, видя, что кое-кто опять намерен возражать. – Вопрос закрыт и снят с обсуждения. Свободны. Забирайте.
И он толкнул по столу стопку конвертов. В конвертах были деньги, по пятьсот долларов на брата – пожалуй, даже слишком много с учетом вчерашнего прокола. За то, как эти идиоты выполнили порученную работу, им вообще следовало бы ноги повыдергать, но Аверкин сейчас зависел от них больше, чем они от него. Фактически, он покупал их молчание, а заодно подогревал на всякий случай их и без того горячую преданность.
Он даже не знал, догадываются ли они об этой сделке; но если и догадывались, то не имели ничего против: конверты один за другим исчезли в карманах их просторных черных пиджаков, и через минуту в кабинете никого не осталось.
Аверкин откинулся на высокую спинку обитого натуральной кожей офисного кресла и с усилием провел ладонью по гладкой коже головы, как делал всегда, когда ему нужно было что-то хорошенько обдумать. Но подумать ему не дали: шаги его людей еще звучали в тамбуре, как вдруг дверь снова приоткрылась, и в кабинет вошел совершенно незнакомый Санычу человек.
– Можно войти? – спросил он вежливо.
– Вы уже вошли, – буркнул Аверкин, давя в пепельнице окурок. – Интересно, что вы станете делать, если я скажу, что нельзя?