Утраченная реликвия...
Шрифт:
– У хорошей собаки это в крови, – сказал Аверкин. – Такие вещи надо знать, особенно когда собираешься мочить человека, который гуляет с овчаркой.
– Так ведь убежал он, пес-то! – воскликнул Рыжий. – Рванул так, что только пятки засверкали. А этот баран его звал: «Шайтан, Шайтан!» Как будто тот вернется…
– Вернулся, как видишь, – напомнил Аверкин.
– Что вернулся, то вернулся. Аркадьич, изверг, каждому из нас по уколу засандалил в мягкое место. Говорит, надо еще пять штук в течение трех месяцев…
– Раньше сорок давали, – встрял Тюлень. – В брюхо.
– Цыц, – сказал ему Аверкин и повернулся к Рыжему:
– Давай по порядку, болезный. Очень
Рыжий откашлялся в кулак и нехотя, монотонным голосом вызванного к доске двоечника принялся излагать подробности. Дойдя до кульминационного момента, он слегка замялся, покосился на приятелей, потом на Аверкина, запнулся, помолчал и стал рассказывать дальше.
Саныч отлично понял смысл этой заминки: Рыжему до смерти хотелось приврать, свалив неудачу на объективные обстоятельства, но он на это не отважился, потому что знал, что Саныч сразу же его расколет.
«Стоп, – подумал Аверкин. – Неудачу? Какую еще неудачу? Откуда у меня взялась уверенность в том, что эти придурки снова сели в лужу? Он же еще ничего толком не сказал…»
Но Рыжий говорил, и неприятная уверенность крепла. Потом он замолчал, сказав все, что знал, и в комнате повисла гробовая тишина: Аверкин держал паузу, давя в себе безудержный, слепой и бессмысленный гнев. Если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам… Сам… Сам! Да какого дьявола, почему он всегда и все должен делать сам?! А эти обломы тамбовские ему на что – зарплату получать?
– Если я правильно понял, – сдавленным от загнанной в самые кишки ярости голосом процедил он, – весь этот народный эпос сводится к простой констатации того факта, что задание вами провалено. Выражаясь понятным для вас языком, вы упустили клиента, зато замочили никому не нужного пса, наделав шума, подняв на ноги всю округу и едва успев сделать ноги. Вы, трое здоровенных парней, тренированных, обученных, прошедших Чечню, не справились с одним человеком!
– Да чего там – не справились? – буркнул Рыжий, который тоже когда-то служил в спецназе и лучше других понимал, что Аверкин прав на все сто. – Так уж и не справились… Не спорю, контрольного выстрела не получилось, но отделали мы его так, что вряд ли до утра дотянет.
– Факт, – снова встрял Тюлень. – Я его битой по черепушке отоварил, а удар у меня – сами знаете.
– Какой у тебя удар, я знаю, – устало согласился Аверкин. – А вдруг у этого парня такая же черепушка, как у тебя? Тогда его ломом не убьешь, особенно если по лбу…
Это уже была шутка. Аверкин воспринял возвращение чувства юмора философски: ну что ж теперь делать?
Прокол, конечно, и притом позорный, дилетантский, совершенно необъяснимый, если принять во внимание послужные списки и богатый боевой опыт стоявших перед ним людей. За каждым из них из самой Чечни тянулся длинный кровавый след, и убивать они могли так же легко и бездумно, как плотник забивает гвозди, а профессиональный водитель вертит баранку.
Командирская шутка возымела ожидаемый эффект: битое воинство Саныча несколько приободрилось, воспрянуло духом, а Тюлень, к которому эта шутка была обращена, и вовсе изобразил на своей поцарапанной морде подобие улыбки. Саныч дал им расслабиться окончательно, а потом нанес удар.
– Вот что, бойцы, – сказал он, – давайте подведем итоги. Не знаю, в чем тут дело, но работаете вы день ото дня хуже. У нас не мебельная фабрика и не ликеро-водочный завод, так что придется обойтись без профсоюзных собраний, выговоров, больничных листов и лишения премиальных. Речь, ребятки, не о выполнении
Он легко встал из глубокого мягкого кресла и, бесшумно ступая по ковру, подошел к Тимохе.
– Руки болят? – участливо спросил он.
– А то! – буркнул Тимоха. – Этот бешеный шакал мне сухожилие перегрыз. Док говорит, если не сделать операцию, три пальца на правой руке двигаться не будут. Сук-к-кин сын!
– Да, это серьезно, – с прежним участливым выражением произнес Аверкин. Он говорил с таким сочувствием и теплотой, что сообразительный Рыжий начал что-то подозревать. Он даже слегка подался вперед, как будто намереваясь помешать Аверкину привести в исполнение его замысел, но Саныч только глянул на него, и Рыжий увял. – Отдохнуть тебе надо, – продолжал Аверкин, кладя Тимохе на плечо костистую широкую ладонь. – Какой из тебя, безрукого, работник? Вот и отдохни.
Его рука метнулась вперед неуловимым для глаза движением, раздался тихий, едва слышный хруст, и Тимоха, сломавшись в коленях, мягко повалился на ковер.
Через некоторое время в уголке его рта показалась струйка темной крови.
Аверкин резко повернулся к остальным, и те испуганно отпрянули.
– Закатайте эту падаль в ковер и выбросьте подальше, – спокойно скомандовал он. – Или у кого-то есть возражения? Что ж, давайте обсудим. Кто первый?
Первых почему-то не оказалось, вторых тоже, да и третьи как-то не спешили выйти на передний план. Вместо этого Рыжий склонился над Тимохой, пригляделся, прислушался, пощупал у него на шее пульс, выпрямился и проворчал:
– Дышит. Живого, что ли, в ковер закатывать?
– Дышит? – удивился Аверкин. – Старею я, что ли?
Он коротко и точно ударил ногой, обутой в высокий армейский ботинок на толстой рубчатой подошве. Тимоха булькнул, как наполненный водой бурдюк, и затих.
– Теперь не дышит, – сказал Аверкин. – Ну?!
Он вернулся в кресло, поближе к своему пистолету, и стал наблюдать, как Рыжий с Тюленем закатывают тело своего приятеля в ковер. Убитый был человеком Аверкина, одним из самых доверенных, и ковер тоже был его – потертый и затоптанный, но все равно свой, привычный, почти что родной, – и Саныч подумал, что кое-кто дорого ему за это заплатит. Слишком многое было принесено в жертву из-за какой-то ерунды, а дело все тянулось, и каждый день, как по заказу, приносил новости, преимущественно поганые – такие, что лучше бы их и не было.
– Лучшая новость – это отсутствие новостей, – сказал он вслух и закурил.
– А? – переспросил Рыжий, повернув к нему испуганное лицо.
– Ничего, – сказал Аверкин, массируя ладонью лицо, – это я так, думаю вслух. Ковра жалко, блин…
А у тебя, Рыжий, ничего не болит?
– Нет, – сказал Рыжий.
Говорил он невнятно из-за чудовищного кровоподтека на лице, но решительно и твердо.
– Врешь, – сказал Аверкин. – Плотнее перевязывайте, плотнее!
Тюлень и Рыжий в двух местах перехватили ковровый сверток шелковым шнуром, затянули узлы, и Рыжий отхватил лишний шнур своим спецназовским «скорпионом». Во время импровизированных застолий он любил хвастаться, что этот нож ему вручил сам президент, когда прилетал в Чечню на Новый год. Аверкин знал, что это не правда: в то время Рыжего в Чечне не было и быть не могло, он ушел из армии за три года до упомянутого события; тем не менее ножом Рыжий владел мастерски, а его вранье было очевидным и, следовательно, безвредным.