Утраченная реликвия...
Шрифт:
– Ну, и что это за виденье? – угрюмо спросил он, большим пальцем спуская курок и ставя пистолет на предохранитель. – Он что, помер от страха, увидев вас?
Оба, что ли, померли?
Серый гулко проглотил слюну, косясь на «стечкин», как на готовую ужалить змею, и сказал:
– Нет их там, Саныч. Все углы обшарили – нет никого похожего. А программист говорит, что хакер вышел из нашей системы буквально две минуты назад – то есть в то самое время, когда мы уже стояли у парадной двери, а ты – у задней.
Аверкин бросил под ноги окурок,
– Бараны, – сказал он. – Какие же вы все-таки бараны! Да и я, пожалуй, немногим лучше…
Он прошел под аркой, пнув по дороге валявшийся под ногами ящик, и выглянул на улицу. У дверей Интернет-кафе, переговариваясь, озираясь и нещадно дымя сигаретами, стояли Рыжий, Коробка и Тюлень. Серый обиженно пыхтел у него за плечом. Саныч закурил новую сигарету и огляделся.
Оливково-зеленого джипа с выгоревшим на солнце брезентовым тентом, который пять минут назад стоял на углу возле кафе и который Саныч едва не задел бампером, сворачивая в арку, как не бывало. Собственно, это могло ничего не означать. Но ведь почти наверняка означало – Что за народ внутри? – спросил он через плечо, щелкая крышкой зажигалки и раскуривая новую сигарету.
– Обычный народ, – ответил Серый. – Школьники и прочая шелупонь несерьезного возраста. Набито битком, все машины заняты. И по двое сидят, и по трое.
Но все – сопляки, наших клиентов среди них нет.
– То-то и оно… Из кафе кто-нибудь выходил? – спросил он у Рыжего.
Рыжий поправил на физиономии огромные, как два чайных блюдечка, темные очки, скверно скрывавшие полученные им увечья, и пожал плечами.
– Два пацана выходили, лет по четырнадцать. Девчонка лет семнадцати-восемнадцати… Пацаны вон туда пошли, к метро, а девка села в джип – стоял тут такой корч цвета хаки, с брезентовым верхом – и укатила.
– В джип? – Аверкин сломал только что прикуренную сигарету и в сердцах швырнул ее под ноги. – Почему не задержали, кретины?!
– Саныч, – тоном человека, успокаивающего капризное дитя, произнес Тюлень.
Впрочем, Аверкин и сам уже понял, что машет кулаками после драки. Что значит – почему не задержали?
Как они могли ее задержать – силой? В центре города, в людном месте, среди бела дня.. И откуда они могли знать, кого задерживать? Да и он, коли на то пошло, до сих пор не мог до конца поверить в то, что им нужна девчонка. Словом, этот раунд был проигран. Теперь следовало ждать продолжения, и что-то подсказывало Санычу, что ожидание будет совсем недолгим.
– Вы хотя бы запомнили номер джипа? – спросил он, с отвращением ощущая, как оттягивает левый борт куртки бесполезный пистолет. Это был, пожалуй, первый случай в его жизни, когда оружие воспринималось как ненужный и раздражающий предмет, вроде ядра, прикованного к ноге ржавой цепью.
– Я запомнил, – сказал Коробка.
– С паршивой овцы хоть шерсти клок, – проворчал Аверкин. – Вот и займись. Пробей
Это, конечно, после обеда горчица, но все-таки…
Он махнул рукой и, дымя сигаретой, ссутулившись, побрел обратно в арку – к машине.
– Странное имя – Гангрена, – сказал Юрий, снимая темные очки и принимаясь без всякой необходимости в сотый раз протирать стекла.
– Это кличка, – отозвался Светлов и немного поерзал на сиденье, устраивая поудобнее свой тощий зад. – Она сама ее придумала, между прочим. Очки надень, а то светишь своим благородным профилем на всю улицу. Да и фасом, кстати, тоже светишь.
– Да не вижу я в них ни черта! – огрызнулся Филатов, но очки все-таки надел. – Ну, и на кого я теперь похож? – спросил он, вытягивая шею и заглядывая в зеркало заднего вида. – По-моему, дурак дураком.
– Даже если и так, то очки тут совершенно ни при чем, – съязвил Светлов. – Они только подчеркнули некоторые твои, гм.., характерные черты.
– На себя посмотри, – проворчал Инкассатор. – Тоже мне, мачо… М-да… И все-таки почему именно Гангрена? Ничего лучше не придумала?
– Это ее любимое ругательство – гангрена, – сказал Светлов и сделал странное движение головой, как будто хотел отбросить назад несуществующий чуб – Слушай, а почему это тебя так интересует? Понравилась, да? Только учти, ты не в ее вкусе. О возрасте я не говорю, это в наше время не помеха, но ее не интересуют чайники, которые не шарят в компьютерах.
– Ну, и кто из нас после этого дурак? – обиделся Юрий. – Что ты несешь-то, милый? Это же просто смешно. К тому же она несовершеннолетняя.
– Кто это тебе такое сказал? – Светлов приподнял свои зеркальные очки и с удивлением уставился на Юрия. – Ей двадцать, скоро двадцать один! В самый раз под венец.
– Да? – в свою очередь удивился Филатов. – Ни за что бы не подумал…
– «Было бы величайшей ошибкой думать», – важно процитировал Светлов. – Ленин, полное собрание сочинений, том сорок первый, страница пятьдесят пять.
– Дурак, – сказал Юрий и отвернулся.
– Дурак не дурак, а такую кашу заварил, что целая страна умников до сих пор расхлебать не может.
– Я не про Ленина, – сказал Юрий и все-таки не выдержал, улыбнулся.
– Да, – с задумчивым видом сказал Светлов и мечтательно закатил глаза к провисшему брезентовому потолку, – это идея. Надо вас того, этого… Короче, я скажу Гангрене, что ты на нее, как говорится, запал.
– Во! – ответил Юрий.
Это невразумительное восклицание сопровождалось весьма красноречивым жестом; увидев у самого своего носа пудовый кулак бывшего боксера и десантника, господин главный редактор рефлекторно отшатнулся и треснулся затылком о боковую стойку кузова. Это было совсем не больно, но очень громко и как-то унизительно, тем более что Филатов не преминул заржать самым оскорбительным образом.