Утро
Шрифт:
Тетушка Селимназ исчезла, как будто растворилась в ночи. Теперь уже Смирнов должен был предупредить остальных. Это не заняло у него много времени. Один за другим показывались друзья и, узнав на ходу новый адрес, мигом скрывались. Послав в условленное место последнего товарища, Смирнов и сам направился к мечети.
Стоя у порога, Азизбеков встречал товарищей и направлял внутрь мечети. Никто из них не проронил ни слова не выразил удивления, что место эстречи перенесено. Только Алеша Джапаридзе, пожимая руку Азизбекову, е восхищением посмотрел на него. Он схватил Мешади за локти, притянул к себе
– Великий конспиратор! Не только полиции не придет в голову искать нас здесь, даже мне самому не пришло бы в голову.
Алеша Джапаридзе в выборе места для тайных собраний был очень изобретателен. Оглянувшись по сторонам и не увидев на улице ни живой души, он продолжал шутить:
– А впрочем, почему бы и не в мечети? Что может быть священнее нашего дела на свете? Друзья засмеялись.
– Наш Алеша за словом в карман не полезет...
– похвалил Азизбеков.
Он оставил у ворот Аслана и вошел в мечеть.
Послушник сидел на своем месте и, с трудом преодолевая сон, читал свой коран. Изредка, отрываясь от надоевшего ему занятия, он бросал любопытные пугливые взгляды на неизвестных людей. Однако ничего подозрительного он не замечал.
Войдя в сводчатый зал мечети, все незнакомцы, как полагалось, сняли обувь, сложили шляпы и фуражки в стороне, и чинно уселись на ковре, подогнув под себя ноги. А высокий человек с черной бородкой даже поздоровался с послушником, приветствуя его по-азербайджански.
Мог ли послушник знать, что это Степан Шаумян?
Глава девятнадцатая
Глаза послушника слипались. Из того, что говорилось рядом, он не понимал ни слова. Задремывая от усталости, он закрывал глаза, и отяжелевшая голова его медленно опускалась книзу. Когда он упирался подбородком в грудь, корпус его подавался вперед, и, готовый свалиться, он просыпался и снова принимался за постылое чтение. Но дрема одолевала, и он ненадолго засыпал. Громко сказанное слово, возглас будили его, он озирался испуганными глазами. На его усталом лице было написано: "Когда же вы кончите свои разговоры? Неужели вы не хотите спать?" Если бы собравшиеся говорили не по-русски, а на понятном ему азербайджанском языке, и то послушник затруднился бы сказать, о чем шла речь. Так ему хотелось спать, и так он был далек от всего, что здесь обсуждалось.
Собравшиеся сидели пониже минбера - кафедры, с которой произносил свои проповеди мулла. Шаумян сидел лицом к послушнику. Напротив него занял место Джапаридзе, рядом с ним рабочий - нефтяник Аршак, по правую руку от которого расположился, почему-то очень хмурый сегодня, Смирнов.
Говорил армянин Аршак. Он плохо говорил по-русски, коверкал слова. Это был низенького роста, рыжий, с широким и открытым лбом молодой человек. Каждое слово он подкреплял кивком круглой наголо выбритой головы. Справа от Шаумяна сидел какой-то молодой русский рабочий, который нетерпеливо перебивал оратора и сердито, исподлобья поглядывал на него. Дальше сидел Азизбеков. Со своего места он хорошо видел послушника и его тщетные усилия разогнать сон. Наблю-д'ая, как тот, как говорится, клюет носом, Азизбеков невольно усмехнулся.
Спор разгорался.
Никому здесь не было дано права навязывать свое суждение другому. Но стоило после обсуждения
Казалось, он старался запомнить до мельчайших подробностей все, что говорил каждый, и, устремив взгляд своих голубых глаз, смотрел так спокойно и сосредоточенно, словно боялся вспугнуть мысль оратора. Шаумян всегда внимательно прислушивался к мнению каждого, так как считал, что почти из любого, на первый взгляд как будто несущественного факта или замечания можно сделать полезные выводы, ибо эти замечания и факты дают широкую возможность понять и осмыслить настроения рабочих. Чтобы правильно решить вопрос, вызвавший горячие споры, Степан Георгиевич с удивительным терпением наблюдал за разгоревшимися страстями.
Он только не давал людям отклоняться от сущности спора и незаметно снова направлял разговор по правильному руслу. Если кто-либо из ораторов, увлекшись, впадал в крайность, он слегка приподымал ладонь и с укором смотрел на говорившего.
Шаумян очень не любил, когда оратора сбивали какой-нибудь язвительной шуткой или неожиданными репликами. Он умел улавливать важное в речи ораторов и старался привлечь внимание товарищей к правильным положениям, которые высказывал выступавший.
– Внимание, внимание! Послушайте, товарищи!
– советовал он, заставляя призадуматься. И как будто несущественное соображение вдруг прибретало в глазах присутствующих свой настоящий смысл.
Эту манеру вести заседания - деликатно и вместе с тем остро-принципиально и целеустремленно, отсекая все лишнее, демагогическое, обобщая факты и явления, - Шаумян перенял у Ленина, которого с первой же встречи на четвертом партийном съезде полюбил от всей души. Он не старался подражать ему внешне, а учился ленинской манере изучения действительности, умению глубоко проникать в сущность жизненных процессов и явлений.
И все же, как-то, Алеша Джапаридзе, который относился к Шаумяну с юношеской восторженностью, не постеснялся заметить:
– Степан, ты мастер вести заседания. Я знаю, ты учился у Ленина. Но ведь Ленин любит юмор. А Коба? Разве он не превращает смех в острейшее оружие, разящее врага? Ты же слишком рационалистичен. Когда люди смеются, они меньше устают...
Шаумян улыбнулся, покачал головой и полушутя, полусерьезно ответил:
– Ты, конечно, прав, Алеша. Но я, друг мой, хорошо знаю кавказский характер. Все равно, как ни сдерживай я вас, будете сыпать шутками и прибаутками. Их за глаза хватит, чтобы восполнить мою сухость...
Подпольщики любили пошутить. Шаумян был прав. Вот и сейчас Джапаридзе и Азизбеков, которым речь Аршака казалась соглашательской, начали поддевать его острыми шуточками.
– Уж не собрался ли ты породниться с самим Мухтаровым?
– Может быть, польстился на приданое его дочери? Знаешь ли, что она кривая?
Все засмеялись. Озадаченный оратор поднял глаза на шутников. На лбу у него выступили капельки пота. Но, делая вид, что шутки ему нипочем, он смущенно улыбнулся. Шаумян подавил готовый вырваться смех и пришел ему на помощь: