Утро
Шрифт:
Небрежно бросив томик Физули на 'пол, офицер указал на переплетенный комплект журнала "Фиюзат"*.
______________ * "Фиюзат" ("Благо") - реакционный журнал, издававшийся в Азербайджане.
– А это что за том? Нелегальщина?
– Книга неопасная. Среди ее авторов много ваших друзей.
– Вот как?
Обыск затягивался. Уже Зулейха-ханум, не дождавшись мужа, вернулась от родителей домой. Жандармы орудовали теперь в спальне. Остановившись рядом со свекровью, она гневно наблюдала, как жандармы вываливают из шкафа ее платья, перекладывают подушки и одеяла. Было уже одиннадцать часов,
– Вам придется опять попросить извинения, сударь!
– насмешливо и с укоризной взглянул Азизбеков на жандармского офицера.
– Как видно, у ваших осведомителей совесть не совсем чиста. Да и что, собственно, вы ищете у меня?
Офицер был расстроен неудачей. Он сразу размяк. Его прямое, как будто затянутое в корсет, туловище согнулось, колечки усов развились. Не зная, что ответить на насмешливую реплику хозяина квартиры, он тупо поглядел ему в глаза. Офицера душила злоба. Ему было очень не по себе. Уже в третий раз он уходит отсюда ни с чем.
Азизбеков сказал твердо:
– Прикажите своим людям расставить по местам мебель. А впрочем, не надо, - передумал он.
– Пусть все остается, как есть. Я не потерплю больше такого издевательства и завтра же подам жалобу губернатору. Пусть придут чиновники и посмотрят, что вы тут натворили. И вам придется отвечать за свои непозволительные поступки!..
Насупившись, офицер круто повернулся и шагнул к выходу. Жандармы, осторожно ступая с пятки на носок, гуськом потянулись за ним.
После их ухода Мешадибек сразу же спросил:
– Куда ты девала револьверы?
– Передала Рашиду.
Азизбеков посмотрел на часы. До начала собрания оставалось всего полчаса. О том, чтобы принять-у себя товарищей, как это было условлено, не могло быть и речи Вряд ли полиция оставила сейчас дом Азизбекова без наблюдения. Мешади понимал это и не хотел подвергать опасности своих товарищей. Надо было срочно найти уголок, где можно было бы без риска встретиться. Но прежде всего нужно погасить наружный фонарь и поставить кого-нибудь на улице, чтобы предупредить своих.
Трудно было сыскать более подводящего человека, чем мать Мешади. Тетушка Селимназ знала всех товарищей сына в лицо и питала к ним самые добрые чувства. Накинув на себя чадру, она вышла из дому и, позвав дворника, попросила его погасить фонарь, висевший у парадной двери. Этот условный сигнал был известен всем членам подпольной организации.
А теперь надо было найти новое место, где собраться, и сообщить об этом товарищам. Квартира Рашида для конспиративных собраний больше не годилась. Со дня ареста Байрама вокруг дома Рахимбека с утра до поздней ночи фланировали полицейские агенты. Да и сам Ра-химбек был настороже и следил за всеми, кто посещал его сына. Если у Рашида засиживались гости, то сейчас же появлялся Гейдарали. "Что приготовить на обед, бек?
– заискивающе спрашивал этот холуй.
– Будет ли какое поручение на завтра?"
Слуга пытливо разглядывал гостей. Такой "полицейский надзор" в собственном доме бесил Рашида, и он не раз жаловался на это Мешади. Неприязнь к отцу росла в нем с каждым днем и перерастала в ненависть.
Что мог сделать Азизбеков за полчаса, оставшиеся до собрания? Попробуй-ка в такую пору найти место, гарантированное
Однако Азизбеков не стал в тупик - ведь это был человек спокойный, уравновешенный, но привыкший действовать быстро и решительно. Дело, которому он посвятил себя, требовало от него не только трезвого расчета, но смелости и риска.
Мешади вышел на улицу. Фонарь у дома был погашен. Он подошел к поджидавшей его матери и шепнул ей на ухо последние наставления. Пройдя кривыми переулками, он добрался до мечети и остановился. Неужели он решил провести собрание здесь, в мечети, где с утра до вечера молились и проливали слезы "правоверные" мусульмане, - косные и невежественные люди, обманываемые и обираемые столь ненавистными ему дармоедами - муллами? Да, именно этот адрес он шепнул на ухо матери.
Ворота мечети закрывались на ночь, но никогда не замыкались на замок. Азизбеков хорошо был знаком со старым сторожем, жившим в тесной каморке тут же за оградой. В те времена, когда Азизбеков еще учился в реальном училище, дядюшка Ислам, теперешний сторож мечети, жил с ним по соседству. Ислам сильно привязался к мальчику. Дружеские отношения между ними продолжались и по сей день. И когда Азизбекову случалось проходить мимо мечети, он всегда останавливался и обязательно справлялся о здоровье старика. Но ему и в голову не приходило, что настанет день, когда обстоятельства вынудят его прийти к старику с просьбой разрешить провести в мечети собрание большевиков.
Поддерживая добрые отношения с дядюшкой Исламом, Азизбеков не преследовал никакой корыстной цели. Ему просто доставляло удовольствие разговаривать с видавшим виды стариком. И дядя Ислам, в свою очередь, всегда был рад встрече с Мешадибеком. Он знал, что Мешадибек "не в ладах с царем", и при удобном случае не стеснялся говорить о нем, как о человеке, "болеющем за народ". Он всегда хорошо отзывался о Мешадибеке. "Светлая голова... Не уронил честь и достоинство отца", - хвалил он Мешадибека.
Дядюшка Ислам считал Азизбека - отца Мешади - лучшим из людей и преклонялся перед его смелостью. Когда заходила о нем речь, старик неизменно повторял:
– Эх, сынок, иные были люди в его время! Что нынешние?... Азизбек, да будь блаженна его память, всегда говорил мне: "Ислам, без тебя кусок застревает в горле. Не дожидайся приглашения. Приходи и садись со мной за еду. Ничего, кроме пяти аршин бязи, нам не взять с собой на тот свет".
Ислам чуть-чуть гундосил и проглатывал окончания слов. Но Мешадибек хорошо разбирал его невнятную и наивную речь и делал свои обобщения и выводы, узнавал к чему призывают муллы правоверных, о чем толкуют богачи и бедняки.
Эта привычка спокойно, но зорко наблюдать за всем, что происходит вокруг, видеть за маленькими событиями большое содержание стала складываться у Азизбекова иод влиянием Кобы. Подобно своему другу, он пристально изучал жизнь.
Да, дядюшка Ислам был верным другом Азизбекова.
До полуночи оставались считанные минуты. На окутанной ночным мраком улице не было ни души. Только издали доносился нарастающий цокот копыт, потом резвые кони фаэтонщика удалялись, и цокот таял в ночной тиши.