Уйти по воде
Шрифт:
Новый год
I
Наступило лето.
Мама с Аней и Ильей уехали на дачу, на дачу скоро собирался и папа – за счет накопившихся отгулов и переработок ему дали большой отпуск, почти два месяца Катя как раз сдала сессию, но на дачу не собиралась – какая дача, когда у нее тут Костик?
Из-за этого по всей квартире невидимыми нитями были натянуты недовольство и отчуждение, о которые все постоянно спотыкались: Катя не могла оторваться от своей любви и не хотела замечать ничего вокруг, родители же просто боялись «на всякий случай», боялись всего – и того, что дочка вроде бы выросла и хочет жить самостоятельно,
Катя уже приводила Костика в гости, и вроде бы он понравился родителям, но потом, через несколько недель после очередного разговора о его воцерковлении, когда стало понятно, что в храм он не идет, а Катя и не настаивает, состоялся серьезный «разговор». Родители даже слегка вышли из себя Они кричали, что Катя охладела к храму, что она скатывается вниз, что отец Митрофан не благословил, что Катя сломает себе жизнь, все неверующие изменяют своим женам, никакой жизни с ним у Кати не будет, надо немедленно это прекратить, пока она окончательно не скатилась в блуд!
Она плакала, слова родителей били по больному, заставляли вспоминать то, о чем она решила не думать, что заталкивала глубоко внутрь, и после этого скандала Катя решила твердо – больше они не узнают ничего. Из-за этого опять же были скандалы, отношения портились, но, сжав зубы, она оберегала свое сокровище – любовь – от дурного слова, недоброго взгляда и мучилась, что все больше и сильнее разрыв между ней и родителями, которых она по-прежнему очень сильно любила.
За утешением она бежала к нему – к Костику, возле него укрывалась от домашних скандалов, от всех своих страхов, от неуверенности, только возле него ей было тепло, уютно, понятно, он так легко разрешал ее трагедии одной только улыбкой, одной шуткой: она всегда парила где-то высоко, он же уверенно стоял на земле Она приходила заплаканная, а он ей советовал съесть банан
– Почему банан? – удивлялась Катя, слезы тут же высыхали, как у ребенка, которого отвлекли от плача интересной игрушкой
– Ну, он желтый такой, веселый Пойдем, купим?
Она говорила – господи, Костик, вечно ты придумаешь: «желтый, веселый», но уже смеялась, тут же забывала про свои беды, а он ей объяснял про серотонин, гормон счастья, который как раз есть в бананах и шоколаде Хотя самый мощный гормон счастья вырабатывался тут и передавался через прикосновение – через его руку, Катя это точно знала. Она все время вспоминала, как Костик написал ей еще давно, в Интернете: «Дайте мне руку, нынче не просто ходить на мысочках по чистому воздуху в метре от прокаженной земли», она тогда спросила – откуда это? Оказалось, из песни Павла Кашина Костик точно угадал про нее и теперь крепко держал за руку. С ним ей легко было идти по воздуху. На прокаженную землю она вообще редко ступала
Катя с удивлением и восхищением понимала – он не боялся и любил жить Она-то всегда и всего боялась, везде видела врагов, слишком много «нельзя» было в ее жизни, слишком много внутренних запретов и барьеров, слишком строго она всегда судила себя и всех остальных, слишком трагически все воспринимала, слишком серьезно относилась ко всему Жизнь была для нее борьбой, путем на Голгофу, унылой чередой отказов от желанного греха и неизбежных падений, в которых надо было каяться и, преодолевая себя, вновь ползти тернистой узкой дорогой к не вполне понятной цели «Так надо» – было единственным объяснением для всех этих страданий, радости же были греховны, и свернуть с этой узкой тернистой полной слез дороги означало для Кати страшную немедленную смерть души, за которой последуют лютые кары
Костик был совсем другим Он ничему не учил Катю специально, он просто так жил, просто не умел по-другому и даже, наверное, не знал, что это «по-другому» вообще существует.
Пустота квартиры, которая раньше так тревожила Катю и даже пугала настолько, что она в отсутствие родителей часто предпочитала ночевать у дедушки, вдруг стала радовать Вдруг оказалось, что впереди целое лето, шумное, жаркое, счастливое, полное удивительных открытий – лето без запретов, без страхов и упреков, целое лето безраздельного, упоительного счастья
Москва плавилась от зноя, есть не хотелось совершенно, только пить – Катя даже притащила графин с водой в комнату, чтобы не бегать каждый раз на кухню, пила прямо из горлышка. На кухне плесневела в хлебнице последняя горбушка хлеба, в холодильнике валялись сморщенная половинка луковицы и вздувшийся пакет кефира, над мойкой даже выросла небольшая аккуратная паутина, но Кате было некогда, ее никогда не было дома Весь день они с Костиком гуляли, бродили по городу, прямо птичка Божия не знает ни заботы, ни труда, вспоминала Катя, возвращаясь домой. Она, находясь еще мысленно с Костиком, который провожал ее – как обычно – до подъезда, улыбаясь, открывала дверь, входила в темноту, шарила рукой в поисках выключателя, вдыхала запах дома – летнего, пустого, как будто осиротевшего без хозяев, скидывала босоножки с усталых ног, с наслаждением шла босиком по прохладному паркету, пила воду из графина, валилась с книжкой на диван, чтобы дождаться телефонного звонка, а потом упасть в яркий, карусельный сон, полный запахов, звуков, обрывков пестрых впечатлений, которые принес ей очередной долгий и прекрасный летний день.
Как хорошо оказалось жить! Просто жить и быть на свете Она не могла даже усидеть на месте толком, все время хотелось прыгать, бегать, куда-то лететь. «Скакаше, играя». «Веселыми ногами».
Однажды, дожидаясь Костика, от нечего делать опираясь руками на стол в большой комнате и подпрыгивая «веселыми ногами», Катя заметила на столе давнишний, еще весенний «Приходской листокъ», который выпускался в ее храме каждый месяц, – расписание служб, краткий перечень приходских новостей и проповедь отца Митрофана «Смысл человеческой жизни – в страдании, – прыгнули ей в глаза черные буковки на серой бумаге. – Мы все ищем в жизни комфорта, радости, удобства Хотим быть счастливыми. Страдать никто не хочет. А счастья нам Господь не обещал, потому что христианство – это страдание, жизнь христианина должна окончиться Голгофой, и только в этом единственная правда».
Катя засмеялась, подпрыгнула с листочком в руке, подкинула его к потолку, подбив снизу кулаком, так что выбила даже небольшое облачко пыли
– Бедный, бедный отец Митрофан! – закричала она. – Неужели вы никогда никого не любили? Или просто очень давно никто не дарил вам леденцы? А очень хорошо было бы! – Она подкинула листочек еще раз. – Чтобы хоть кто-то! Хоть иногда! Совал вам в руку чупа-чупс! Когда вы! Рассуждаете о страдании! Как о единственной! Правде! Очень, знаете ли! Приземляет! Получишь конфетку – и сразу перестаешь рассуждать о высоком.
Она запыхалась, положила немного помявшийся листок обратно на стол
Слова отца Митрофана показались ей каким-то вымученным бредом, фальшью, неправдой. Неужто она раньше воспринимала это всерьез? Как это теперь было далеко! Смутно припомнились духота, тяжесть в ногах, свет паникадила, заливающий обращенные к алтарю лица, отец Митрофан на амвоне, неспешно рассказывающий об ужасах и грехах – всегда только об ужасах и грехах! Да уж, давно не слышала его проповедей – и вот результат: включился собственный разум.