Уйти по воде
Шрифт:
Но главное – взгляд, взгляд совершенно другой, не тот, испепеляющий, страшный, проникающий до печенок взгляд Взгляд прозорливца, духовника, почти святого Нет. Это взгляд старика – уставшего, растерянного, угасающего, потихоньку забывающего всё Потерянный странный взгляд Не видящий цели Не знающий ответов И даже уже не ищущий – больше незачем
Он отвернулся и снова стал смотреть вдаль – как будто опять погрузился в сон.
Ей вдруг стало стыдно – да какой же он соперник? Какая скала? Какой вообще с ним бой? Он больной старик, а она здоровая, сильная, счастливая, довольная жизнью, не потерявшая ни смысла,
Она все эти годы пыталась что-то доказать, сражалась с призраком, фантомом, которого сама же и выдумала Она жадно вбирала жизненную силу, потому что хотела всей ее мощью однажды ударить, но по кому? Размахнулась и ударила в пустоту Скалы больше нет. Даже развалин уже нет Маленькие камешки, осколки Оказывается, если песчинка может вырасти в скалу, то и скала может расколоться на миллиарды песчинок, которые разметает ветер. Не с кем воевать, и только вдруг так жаль его – старого, выхолощенного, пустого Просто пожилого человека, только и всего
Она тоже смотрела вдаль, но видела не горы и не небо, не солнечную благословенную страну Она видела Москву, двадцать лет назад, глубокий мартовский снег, заколоченные автоматы с газировкой, молодая женщина – ей еще нет и сорока – ведет за руку девочку в коричневой «пехоре» и резиновых сапогах, мальчик в лыжной шапке со значком «Динамо» и черной болоньевой куртке с голубыми полосками прыгает следом, подгоняя ногой темную ледышку.
Они идут в храм.
В храме на иконах святые с нимбами, золотые нимбы похожи на короны, у батюшки тоже должен быть нимб Наверное, он хранит дома, никому не показывает, это – секрет. Она рисует нимбы – на завязочках, как шапки-ушанки: должны же они как-то держаться на голове.
После службы привезли кирпичи – целый грузовик, надо срочно разгружать, – все бегут во двор, отец Митрофан первым встает в цепочку. Руки покрываются ржавой пылью, пыль летит на новую мамину юбку – она вчера так радовалась обновке, хотела надеть в храм красивое. Туфли тоже уже в пыли, были черные – стали рыжие, она смотрит на туфли, и кирпич чуть не падает маме на ногу. Катя, отойди, уронишь на себя, но как можно уйти – ведь они восстанавливают свой храм.
В старой сторожке течет туалет, заворачивается угол вытертого до дыр линолеума в коридоре – об него все время кто-то спотыкается Из трапезной вкусно пахнет жареным луком, сегодня перловый суп, гречка и чай На соседнем столе в маленькой вазочке несколько шоколадных конфет манят боками в красивых цветных обертках Лиза, дай, пожалуйста, вон ту конфету, с того стола! Эту? Эти – нельзя, они для батюшек, это их стол. Лиза все уже знает, она старше и в храм ходит уже давно Стыд бьет в голову, заливает жаром уши, хочется залезть под стол, но все снова едят, никто на нее не смотрит, уже легче, хотя теперь страшно взять даже печенье из общей вазочки, придется пить пустой чай.
Утро такое прозрачное, весеннее, вкусно пахнущее, мама достает ей новый, красивый розовый платочек, но главная радость – в руке три прутика вербы, серые пушистые комочки, мышкины детки, их хочется трогать, гладить все время, вот если бы были живые!
В храм идти от метро, мимо детского сада, по воскресеньям там тишина, валяются брошенные во дворе игрушки Перейти дорогу, здесь осторожно, машины, дальше сквер Шуршит под быстрыми шагами гравий, на лавочке сидит какой-то дедушка, опершись на палку, смотрит задумчиво вслед. Еще не звонили, хорошо прийти до звона – до звона приходят избранные, во время звона – званые, после звона – нерадивые
Вот и ограда, раньше у калитки всегда сидела нищенка – с синим носом, опухшая, но потом пропала. Калитка тяжко брякает, когда захлопывается за спиной. Двор, мощенный булыжником, а раньше, давным-давно, была земля, трава.
Она мысленно трогает тяжелую дубовую дверь, переступает порог Вдыхает этот забытый запах – свечей, ладана, своего храма Видит вновь иконостас, родные глазу иконы. Идет по знакомой плитке пола – по которой когда-то, сидя на корточках во время проповедей, любила водить пальцем, ронять расплавленный воск со свечного огарка, чтобы потом сколупывать застывшие желтые капли.
Воротиться сюда через двадцать лет, отыскать в песке босиком свой след…
Где же всё? Куда всё исчезло? Где вы, отец Митрофан?
Я пришла!
* * *
На досмотре, слава Богу, не надо было разуваться. Она положила в синий тазик сумку, поставила его на медленно ползущую ленту, прошла через рамку и подошла к невысокой женщине в прозрачных перчатках
Блестящие руки – как будто волшебные – легко и быстро оглаживали ее со всех сторон
Вроде ничего не нарушаешь, а все равно почему-то страшно
Словно отвечая этим мыслям, блестящая рука помедлила на мгновение на ее правом кармане, но делать ничего не стала. Ее пропустили.
Она подхватила сумку, выехавшую из черного зева, вышла в зал ожидания: до самолета еще куча времени, можно кофе попить, но хотелось присесть, собраться с мыслями.
Села на жесткое сиденье, бросив сумку на соседнее, и тут же что-то впилось ей в ногу.
Что-то в правом кармане.
И проверяющая тоже это заметила.
Что же это?
Чтобы достать, пришлось встать, глубоко засунуть руку, ухватив, наконец, помеху.
Она разжала кулак – на ладони лежал белый камешек, осколок – с неровными острыми краями Подобрала на память, тогда, на Ареопаге. Маленький осколок далекой скалы Маленький осколок жизни Память о целой эпохе. Двадцать лет – чем не эпоха?
Из полурасстегнутой молнии сумки на нее смотрел уголок книги. Кавафис, подаренный на конференции, русско-греческое издание, так и не открыла по дороге.
Она неловко вытащила книжку одной рукой, продолжая держать в другой осколок Ареопага, наугад разлепила хрустнувшие новенькие страницы
Кавафис, сын земли греческой и вечный ее изгнанник, скажи мне что-нибудь на прощанье!
(Итака, греч.) – бросилось ей в глаза по-гречески, но она соскользнула взглядом в привычные русские слова, перевод на соседней странице: