Ужасы
Шрифт:
— Море… очищает. — Должно быть, он не слушал меня. Дыша широко открытым ртом, старик помолчал немного, затем продолжил: — Энергия… копится. Мы стареем. Озера, реки… dusit… задыхаются. Мы вынуждены… уходить под землю. Нам нужно… объединиться… с новыми мирами. — Он покачал головой и снова тяжело задышал через рот.
— Тогда поговорим о переменах, пан. — Я неуклюже попытался сменить тему, вернуть беседу с небес — точнее, с вод — на землю. — Ваше правительство, возглавляемое Гусаком, продолжит то, что они называют «нормализацией», и внутренняя политика станет еще жестче, вне зависимости от желаний Советов. [25]
25
Советы — разговорное название СССР и коммунистической власти.
Левой рукой старик погладил свой серебристый воротник; этот небрежный жест отчего-то показался мне далеко не случайным.
— Апо. Страна… должна измениться и… обнять Запад. Но даже это… не решение.
Он оценивающе посмотрел на меня, втянул открытым ртом солидную порцию воздуха и выдохнул.
— Пан Хастрман, мне хотелось бы больше узнать о группе, которую вы представляете.
Голос старика упал, став почти неслышным:
— Я принес… предложение. Встретиться.
Хастрман застал меня врасплох.
— Еще раз?
Он мотнул головой:
— Я… только посланник.
Старик сунул руку за пазуху, вытащил ее — и между его указательным и большим пальцами тускло блеснуло золото.
Кольцо.
Неотрывно глядя мне в глаза, он протянул вещицу.
И уронил кольцо на мою ладонь.
Тяжелый перстень зеленоватого золота — словно впитавший в себя оттенок стариковского плаща — с тонким узором из крошечных звезд по ободку, оплетенных филигранью в виде комет и волн.
— По нему она… узнает вас.
— Кто «она», пан?
Он возвел глаза к небу — за миг до того, как чайка с криком пронеслась над нашими головами и спланировала к воде.
Сжав кольцо в кулаке, я следил за кружением птицы, и тут заметил мост, торопящихся пешеходов и одинокую фигуру в толпе, шагающую медленнее остальных. Черный силуэт на фоне затянутого тучами неба показался мне знакомым: мятая куртка, копна темных волос. Человек смотрел в нашу сторону.
Агент госбезопасности. Я точно знал, что это он.
Хастрман по-прежнему глядел на чайку.
Я предложил:
— Может, пойдем, пан?
Он вроде бы понял, еще раз глубоко вдохнул, поднялся, и секунду спустя мы уже брели вдоль берега.
Однако вскоре он замедлил шаг и остановился.
— Вам надо присесть? — поинтересовался я.
— За нами… следят?
Я рискнул оглянуться, но никого не увидел ни на ближайшем мосту, ни на лестницах, ни на острове.
— Не знаю, не уверен.
Хастрман уставился на мою руку, на кольцо.
— Тут есть монастырь, пан, в Нове Месте. Эмаузы. [26] — Он произнес это слово очень резко и ткнул пальцем куда-то южнее Народного Театра. — Это костел — церковь — место встречи.
26
Бенедиктинский монастырь Эмаузы строился с 1348 по 1372 г.
— Костел Эмаузы.
Старик выпрямился, как будто в плечи его влилась сила.
— Вход… там. В доме пастора, на северо-восточном углу. Лестница вниз. Один из наших встретит вас, пан. И проводит к… нужному месту, вниз.
Вспомнив о своих изысканиях, я спросил:
— В катакомбы?
Он кивнул:
— Там нет… оккупантов этого города, — Звук его голоса
— Когда?
— Завтра. Vecer. Поздно. В двадцать один hodin. [27]
27
Час (чеш.).
— Мое начальство в институте, пан, — у них может возникнуть ряд вопросов. Возможно, они запретят мне идти на подобную встречу.
— И все же она будет ждать. Завтра. Внизу. В двадцать один час.
— Ее имя, пан?
Старик улыбнулся — такие улыбки не забываются.
— Милована. [28]
Я повторил про себя имя, снова уловив в морозном воздухе запах имбиря и стружки.
— Если мое начальство согласится, я буду там. Если нет, договоримся о чем-нибудь другом.
28
Milovana — любимая, возлюбленная (чеш.).
Кивнув, Хастрман на миг прикрыл глаза.
— Dobry den, пан Хастрман.
— Dobry vecer, пан.
Он махнул рукой, словно показывая, что к мосту мы должны пойти поодиночке. Я зашагал, а он остался стоять в сумерках, выделяясь из тени лишь зеленью плаща и серебром волос, кланяясь мне.
На ходу я сунул руки в карманы. Резьба на кольце была на ощупь столь же занятна, как и на вид. Почти не отдавая себя отчета, я погладил крохотные звезды и кометы, а затем осторожно надел перстень на безымянный палец. Когда я взобрался по ступеням, мост был забит машинами и пешеходами.
Моего соглядатая из госбезопасности я не увидел.
Следующий день — воскресенье — я провел в институте.
Доусон отсутствовал, как и большинство ученых.
Якоб наводил порядок в офисах первого этажа.
Так что я получил отличную возможность удостовериться в правдивости истории Хастрмана, роясь в запасниках. Да, под монастырем Эмаузы имелись катакомбы, или, по крайней мере, они были там восемьдесят лет назад: в габсбургском [29] обзоре 1906 года упоминались «романский туннель и остатки древнего зала под храмом Святого Яна на Скале».
29
Габсбурги — германо-австрийская династия, правившая в Австрии в 1282–1918 гг., в Чехии и Венгрии — в 1526–1918 гг.
Фотография, на которой был изображен храм, демонстрировала его поразительный барочный профиль: шпили-близнецы, похожие на белые шипы.
В соответствии с картой туннели тянулись на юг, под Карлову площадь. Исследование 1962 года не говорило о зале и туннелях, но тогда Советы больше интересовались строениями на севере города, ближе к прокладываемым ими линиям метро. Данное противоречие лишь подтвердило слова Хастрмана о том, что катакомбы служат отличным местом встреч.
Меня встревожила только одна деталь: в обзоре указывалось, что церковь, разбомбленная союзниками во время Второй мировой, так больше и не открылась. Монастырь перешел под эгиду Академии наук, а храм остался выпотрошенным и опустошенным.