Узник моего сердца
Шрифт:
– Нет, – решительно ответил он. – Я не посадил бы в такой гнусный подвал даже англичанина. Пойдемте, – в его голосе звучала скорее просьба, а не приказ. – Здесь ужасный воздух, фонарь может погаснуть.
Нет, огонь вряд ли погаснет, но только предположение, что она останется в кромешной темноте, возымело действие. Не сказав больше ни слова, Николетт последовала за Лэром.
Они поднялись по старой лестнице с изъеденными временем ступеньками. Лэр плечом надавил на дверь, ведущую в верхнюю часть замка, та со скрипом распахнулась.
В коридоре тут и там валялся разный хлам. Уголком глаза Николетт заметила какое-то движение в темноте. Она тряхнула головой, чтобы отбросить с лица капюшон. Из мрака на нее смотрели горящие глаза. Николетт издала крик ужаса.
– Это собака, – сказал Лэр. Животное вошло в полосу света. Собака была белая, огромная, но настолько худая, что, казалось, можно пересчитать кости. Она завиляла хвостом и начала тыкаться мордой людям в колени.
Николетт погладила крупную голову животного. Неожиданно длинный розовый язык лизнул ее руку. Девушка улыбнулась, проводя пальцами по белой шерсти.
– Чья она?
Лэр пожал плечами.
– Может быть, Лашоме? Еще не менее полдюжины бегают во дворе. Вот эта взяла себе за правило повсюду следовать за мной, – Лэр никогда раньше не видел, как Николетт улыбается. В ее лице появилось что-то нежное, мягкое. – Осторожнее, у нее на боку рана.
– Бедняжка! У нее такой голодный вид!
– Собаки всегда голодны, – Лэр тоже коснулся головы животного, глянул в лицо Николетт. – Опустите капюшон, – она удивленно подняла глаза. – Будет лучше, если слуги не разглядят вашего лица.
Николетт не поняла смысла этой просьбы.
– Зачем? Какое это имеет значение?
– Есть причины, – он пошел вперед, освещая путь фонарем. Процессию возглавила белая собака, похожая на худющее привидение.
Наконец-то Николетт глубоко вздохнула. Вокруг – запахи, вещи, звуки жилых помещений. Было такое чувство, что ее извлекли из могилы.
Мальчик, ворошивший пепел в камине, с любопытством посмотрел на нее. Двое других слуг тоже подняли головы.
Еще одна лестница вверх, затем – проход по галерее мимо пустых спален второго этажа… Собака бежала впереди.
Наконец они вошли в одну из комнат. Николетт не сразу узнала жилище Лашоме. Комната была пуста. Ничего не осталось от прежней обстановки за исключением цепи, на которой когда-то висела бронзовая лампа. На стенах – остатки драпировки. Осенний свет пробивался сквозь прогнившие ставни. В одном углу комнаты между колоннами пряталась старая маленькая дверь, сквозь которую мог свободно пройти только ребенок, взрослому пришлось бы сильно пригнуться.
Собака принялась обнюхивать комнату. Лэр поставил фонарь на пол, снял стекло, поправил фитиль. Николетт подумала, что эта комната и есть ее новая тюрьма. Но у камина, в котором тлели угли, она увидела кожаный мешок и одеяло Лэра.
– Вот сюда, – сказал де Фонтен, пересекая комнату. Собака побежала за ним. –
Николетт откинула его с головы, черные волосы обрамляли бледное лицо. На столе стоял кувшин, чашка, тарелка с ломтиками сыра и кусками черного хлеба.
– Садитесь! – Лэр занял место на скамье напротив нее. – Вы, должно быть, голодны.
Это было слишком мягко сказано. Николетт просто умирала от голода. Забыв о церемониях, она набросилась на еду, как проголодавшаяся крестьянка.
– Лашоме запретил приносить вам пищу, – Лэр наполнил ее чашку вином. – В королевском указе было сказано «без всяких удобств». Он понял предписание буквально. Я ничего не мог сделать.
«Лжец!», – подумала Николетт. Но она была слишком голодна, чтобы возражать.
– А теперь, – она продолжала жевать хлеб. – А теперь, когда он уехал?
Лэр откинулся на спинку скамьи, сцепив пальцы за головой.
– Кажется, ваша судьба в моих руках.
Он внимательно следил за движениями ее губ. Какой изящный изгиб, даже несмотря на то, что она поглощена едой! Он понимал, что поступает глупо. Если все станет известно королю, то его может ждать смерть. Но де Фонтен не мог держать ее в темнице. Странным образом Николетт стала дорога ему, он испытывал постоянное желание видеть ее, касаться. Никогда раньше Лэр не испытывал подобного чувства, которое превратилось в сладкую пытку, несущую и радость, и боль, и смущение. В своей жизни он обманул немало женщин, уверяя каждую, что любит ее так, как никого в этом мире. Но сейчас…
Те три дня, которые Николетт провела в темнице, превратились в настоящую пытку. Она снилась ему каждую ночь. Словно ведьма-соблазнительница являлась к нему – с маленькой нежной грудью, темным треугольником между нежными бедрами. И он держал ее в объятиях, обладал ею, ласкал каждый мягкий изгиб. Сновидения несли и тревогу, и облегчение. В дневные часы его мучил вопрос: как он может испытывать к ней хоть какие-то чувства? Она виновата – пусть отчасти – в смерти его друзей, виновата в том, что разрушила его жизнь. Но желание – странное, неумолимое желание овладеть ею – не покидало его.
– Я не хочу запирать вас в башне. А потом смотреть, как вы умираете от холода и тоски. Но, с другой стороны, если я разрешу вам определенную долю свободы, то согласитесь ли вы оставить мысли о побеге?
Николетт помедлила, с подозрением посмотрев на него. Затем вновь впилась в кусок сыра.
– О какой свободе вы говорите?
– Я могу представить вас, как служанку королевской пленницы, – его голос был ровен и спокоен.
Николетт на секунду потеряла дар речи.
– Служанку? – повторила она, не в силах скрыть недоумение. А сможет ли она? Она ведь понятия не имеет, что и как должна делать служанка.