Узник в маске
Шрифт:
— Оставьте в покое мою мать! Призывая в свидетели ее память, вы делаете не самый лучший выбор… — Спохватившись, что фраза прозвучала странно, король закончил: — Вы ошибаетесь, нищета герцогине не грозит. Ей оставят наследство, доставшееся после гибели мужа, и замок Конфлан, принадлежность которого ей не вызывает сомнений. Это облегчит ее ссылку, ведь она сможет проживать совсем рядом с Парижем.
— Слишком скромная компенсация за кровь, пролитую покойным маршалом и ее сыном! Передать титул этому ничтожному соискателю, хотя вашему величеству
— С тех пор он искупил свою вину. И довольно об этом, капитан. Цените мою снисходительность! За вашу непочтительность вы поплатитесь всего лишь месячным арестом. За это время успеете остыть, ибо на сегодня вы, по-моему, не в меру горячи.
Д'Артаньян не стал противоречить. Он знал, что натянутый тон короля предвещает вспышку ярости, и опасался не столько за себя, сколько за Сильви, которая могла бы пострадать из-за его заступничества. Прежде чем подвергнунуть себя самого домашнему аресту, он передал командование лейтенанту и нанес короткий визит в Пале-Рояль, однако Мари не застал, она отправилась молиться к кармелиткам на улицу Блуа. Зато Мадам оказала ему любезный прием.
— Я передам Мари, что вы хотели ее повидать. Смерть брата стала для нее жестоким ударом, и она будет признательна вам за попытку отстоять интересы ее семьи. Королю случается проявлять непонятную жестокость! А ведь всем известно, что он нередко бывает и удивительно добр…
Однако д'Артаньян уже не верил в доброту Людовика XIV. Добравшись до своего жилища, он вооружился пером и написал Сильви длинное письмо, где высказал все, что накопилось у него на сердце, заверив, что она может всегда рассчитывать на его преданность.
Сильви и Персеваль возвращались с прогулки по саду. Во дворе слуги грузили два экипажа, но появление новой дорожной кареты заставило их отвлечься. Один опустил подножку, другой распахнул дверцу. Раздались радостные возгласы, из кареты вышла стройная светловолосая девушка, тоже в скорбном траурном одеянии. Ее тотчас узнали.
— Боже! — воскликнула Сильви. — Мари! Мари дотрагивалась до ладоней людей, тянувшихся к ней словно в надежде на добрые вести. Потом кто-то указал ей на сад и, видимо, сказал о гуляющих. Мари, подобрав юбки, устремилась к ним. Не добежав трех шагов, она остановилась.
— Матушка, — молвила она голосом, искаженным от волнением, — я приехала просить у вас прощения.
Она уже хотела упасть на колени, но Сильви не позволила ей этого сделать. Охваченная радостью, какую уже HI чаяла испытать, она раскрыла дочери объятия. Бледность Мари и страдание, запечатлевшееся на ее прелестном лице свидетельствовали, что она тоже нуждается в утешении.
Мать и дочь долго стояли, обнявшись, осыпая друг друга поцелуями и не стесняясь слез.
— Я давно тебя простила, — прошептала Сильви. — Увидеть свою доченьку — разве я могла даже мечтать об этом! Ах, Мари, ты сама не знаешь, какую радость доставила своим возвращением!
— Ты обрадовала
Персеваль тоже обнял Мари, однако проявленная им при этом сдержанность не прошла мимо ее внимания.
— Вы меня не простили? — спросила она печально.
— Я не буду более непримирим, чем твоя мать, хотя мне сейчас больнее, чем ей, пусть я и люблю тебя по-прежнему. Когда мы томились в неведении о твоей судьбе, она чуть не скончалась от тревоги, а когда мы все узнали, она помешала мне отправиться к тебе, чтобы высказать в присутствии Мадам, что я о тебе думаю. В сущности, она была права, я бы только все усугубил. Теперь я счастлив, мы все забудем. Но известно ли тебе, что уже через час мы уезжаем?
— Я обратила внимание на приготовления. Но отчего такая спешка? Куда вы направляетесь?
— Не хотим дожидаться, пока новый хозяин выставит нас из пределов своих владений, — объяснил Персеваль с горечью. — Мы переезжаем в Конфлан — единственное, что король милостиво соизволил сохранить за твоей матерью. Да и то потому, что замок принадлежит ей самой, ибо она еще в детстве получила его в дар от покойной герцогини Вандомской, да хранит господь ее душу. — Произнося эти слова, шевалье снял шляпу.
Сильви всхлипнула. Герцогиня Франсуаза скончалась в сентябре в своем старом особняке в предместье Сент-Оноре, куда возвратилась после отплытия флотилии, чтобы быть поближе к новостям. Ел уже исполнилось семьдесят, и она не выдержала известия о смерти сына, как его не выдержал ее старший сын, Луи де Меркер, кардинал-герцог Вандомский, который, как рассказывали, был совершенно раздавлен трагическим известием. К страданиям Сильви прибавилась скорбь по женщине, заменившей ей мать, которую она по причине ссылки не смогла навестить на смертном одре.
Мари нежно взяла мать под руку и медленно повела ее к дому.
— Бедная герцогиня! — прошептала она. — Можно подумать, что над Вандомами навис злой рок.
— О, да, — молвил Персеваль. — Она пережила троих детей — что может быть трагичнее этого? Да сохранит господь двоих мальчиков, которым предстоит преумножать славу этого гордого рода, молодого герцога Луи-Жозефа — ему только исполнилось шестнадцать, и счастливчика Филиппа, вернувшегося с Канди невредимым. Он, впрочем, горько оплакивает ненаглядного дядюшку.
— Эта смерть многих оставила безутешными, — тихо сказала Мари. — Труднее всего смириться с мыслью, что его уже не придется увидеть, что жизнь пройдет без него…
— Ты все еще любишь его… — прошептала Сильви, беря дочь за руку. — Не надо было возвращать ему его слово.
— Нет, я поступила правильно! Иначе он бы меня возненавидел.
Персеваль поспешил сменить тему, чтобы разрядить обстановку.
— Наш отъезд, видимо, нарушает твои планы? Ты собиралась пробыть здесь несколько дней?