Узник зеркала
Шрифт:
Две сомнамбулы молча и враждебно уставились друг на друга, и ни одной не хватило сил нарушить молчание. Как много сейчас их связывало! Если бы они только знали, что обе только что услышали разные интерпретации одной истории, что обе были поставлены перед выбором, который навеки определит их судьбу и личность, то возможно, смогли бы помочь друг другу и нашли бы друг в друге поддержку. Но скованная гуверннатка и ее надменная госпожа друг друга не жаловали, между ними была пропасть, и сказать им друг другу было нечего. Поэтому обе разминулись и пошли по коридору в противоположные стороны, не оглядываясь.
==========
Каменные ступени были неровными и крошились под ее шагами. Тьма, к которой глаза пытались привыкнуть, с каждым мгновением густела, как сливки. Длинные юбки путались в ногах, угрожая зацепиться за острый выступ и увлечь в стремительный винтовой вираж. В сотый раз Ката укорила себя, что не взяла ни керосиновой лампы, ни подсвечника. Прознав про отъезд Колдблада, она бегом кинулась в фамильную галерею, не думая ни о том, что за ее занятием ее могут застать слуги (которые, вне всякого сомнения, постараются донести графу о ночных рейдах в тайную комнату), ни о том, как она доберется до желанной цели в кромешной тьме.
Дверь была заперта, но свет тонким прямым лучом бил из замочной скважины, путеводной нитью стекая на ковер. Гордон уже ждал ее. Ката остановилась на пороге и протянула дрожащую руку к замочной скважине. Не издав ни скрипа, дверь отворилась, но и за ней была темнота. Лишь зеркало за портьерой слабо золотилось, указывая ей путь. Ката шагнула в отражение.
Она шла вперед во тьму, в этот раз забыв о предосторожности: она спешила. Но свет сопровождал ее. С каждым новым шагом слева и справа загорались свечи, и гасли, стоило ей немного уйти вперед, чтобы уступить черед другим. Огоньки длинных восковых тел, застывших в воздухе, образовывали коридор такой длинный, что разглядеть то, что ждало ее на другом конце, было невозможно. Но она и так знала, что там.
Гордон спокойно стоял, заложив руки за спину, ожидая, когда она приблизится. Сегодня его костюм был лишен малейших признаков неряшливости и сидел будто прямо на нем сшитый, волосы Колдблада были напомажены, лицо гладко выбрито, а туфли начищены до зеркального блеска. Весь лощеный и сияющий, своим обликом он мог бы сойти за благородного джентльмена, но блеск в глазах выдавал безумие.
— Вы пришли, — многозначительная улыбка тронула алый воспаленный рот. — Опять.
— Да, я… Пришла сказать, что этот раз — последний, — выдавила Ката, осознав на середине фразы, что нет, не последний. Гордон ухмыльнулся, будто прочитав ее мысли.
Поклонившись, он протянул ей руку в перчатке:
— Позвольте пригласить вас на полонез.
Ката опустила глаза. Колдблад не убирал руки.
— Я вынуждена напомнить вам о своем происхождении… Меня не обучали искусству танца.
Он улыбнулся и сказал шепотом, который, как и вся его речь, родился не на его губах, но в углах зала и рассыпался резонирующим песочным эхом:
— Так-так, а я вынужден напомнить вам, где вы, Ката. В месте, которого нет ни на одной карте, которого не может и не должно существовать. Я пленник этого места, но еще и король. И здесь все в моей власти.
Он провел рукой в воздухе, и если Оливия сочла бы этот жест признаком нездоровой любви к эффектным зрелищам и презрительно подняла бы брови, то Ката лишь ахнула, почувствовав, как заколотилось сердце.
Целые анфилады призрачных
И Ката коснулась протянутой руки, почувствовав, что не может сопротивляться. Последний раз, повторила она себе, чувствуя, как одежда на ней меняет свои очертания, превращаясь в бальное платье из серебристого атласа, как волосы сами собой сплетаются в высокую прическу, как на слишком глубокое декольте ложится холод дорогого металла. Последний.
Они кружились по залу в этом зыбком царстве чужих снов, которое казалось хрупким, но таковым вовсе не было: напротив, хрупкой была Ката. Она не знала, зачем вновь и вновь возвращается сюда. В присутствии Гордона ей было неспокойно: от него веяло угрозой, в его страсти к драматическим эффектам сквозило что-то неприятно искусственное, он напоминал ей паука, готовящего ловушку. Но ей почти хотелось быть одураченной.
Его мир, холодный и причудливый, завораживал ее. Здесь все было не тем, чем казалось. Иногда они гуляли по улицам чужого города, и каждый раз Ката рассматривала небосвод, который не мог похвастаться изобилием оттенков: чернильный или темно-серый, он казался то блестящим, то пыльным.
— Здесь совсем не бывает солнца? Луны? Звезд?
— Откуда взяться звездам внутри зеркала? — снисходительно улыбался Гордон, предлагая ей локоть. Он жаждал ее прикосновений, которые облегчали его боль, но после первой встречи больше никогда не просил о них прямо. Всегда предлагал, никогда не настаивал.
У зазеркалья не было названия. Мосты здесь парили над ледяной пустотой, архитектура была непропорциональной и величественной. Над петляющими дорогами плыли тяжелые туманы, поглощая свет газовых рожков и принося с собой странные, незнакомые запахи. На дорогах мелькали силуэты, но исчезали в переулках прежде, чем удавалось их рассмотреть. Однажды Ката видела детскую карусель: аляповатых лошадок, крутившихся под балаганную музыку. Каждые пять минут карусель останавливалась, но никто на нее не садился.
— В детстве гувернантка водила нас с Финни на деревенские праздники. Увести нас от этой карусели было невозможно, — сказал Гордон, проведя рукой в воздухе. Неизвестно откуда соткавшийся туман поглотил лошадок, а когда развеялся, от карусели не осталось и следа. А балаганная музыка все еще играла.
И все же Кате нравилось это место. В реальности ей нужно было держаться незаметно и скромно, носить плотные серые платья из дешевой шерсти, обучать Себастьяна математике, истории и этикету, к которым он не проявлял интереса. А после преподавать ему уроки музыки. Тихо ступать по коридорам, надеясь на случайную встречу с графом. Вновь и вновь спускаться в оранжерею в молочных сумерках. Раньше ей нравилась подобная жизнь: нравились длинные прогулки по окрестностям и часы, проведенные с любимцем-воспитанником. Редкие мгновения наедине с графом. А теперь они казались ей сном наяву. Ката чувствовала себя собственной тенью: глухой и бессловесной. Подходя к зеркалу, она боялась однажды не обнаружить в нем своего отражения.