Узник зеркала
Шрифт:
— Возможно, она казалась тебе сотканной из лжи, — поджал губы граф, — потому что ты смотрелась в нее, как в зеркало. Я всегда забываю, что ты не способна видеть за пределами своего отражения.
Оливия, которая, действительно, искала себя везде: в столовом серебре, полированном дереве, позолоченных рамах и стеклах сервантов, может и надула бы губы в другое время, но сейчас ссориться с Колдбладом противоречило ее далеко идущим планам.
— Что поделать, если отражение до того прекрасно, что так и притягивает взор? — игриво развела руками она.
— Тщеславие — смертный грех.
— Как и гордыня. С каких пор вы говорите,
— Не понимаю, какое отношение имеет твоя сестра к Кате, — поморщился Колдблад, — но в своем ответном письме не забудь передать мои самые искренние поздравления. Если у тебя есть желание сделать молодоженам неприлично дорогой подарок, все мои средства в твоем распоряжении.
— Мы приглашены на свадьбу, и я бы очень — очень! — хотела пойти. У меня нет и не было никого ближе сестренки, — кривила душой Оливия. На самом деле, лишь в разлуке в их отношениях с Хэлли появилась глубина, и за последние месяцы в письмах они сказали друг другу столько, сколько не сказали за двадцать лет, которые прожили под одной крышей. Но принимать эту глубину за любовь было бы опрометчиво.
— Одним из условий нашего контракта стало то, что ты не покидаешь территории поместья, — напомнил Колдблад.
— Я помню, — кивнула Оливия. — И потому я хочу предложить вам новый контракт, — она опустила глаза в пол, переступила с ноги на ногу, изображая смятение (движение, подсмотренное у Каты), потом взяла ладонь Колдблада в свои руки и умоляюще подняла на него глаза. Оливия знала, что когда она вот так, снизу вверх, смотрит на него, выражая полную покорность и зависимость от его воли, это берет его за душу. Она видела и сейчас, как что-то изменилось в его строгом лице, как чуть двинулись брови, расширились ноздри, дрогнул рот, и вдохновенно продолжила плести свою сеть:
— Я много гуляла эти дни: думала о своей жизни, наблюдала за Себастьяном… Мне было непросто на это решиться. Вы должны понимать, что в моей жизни совсем не осталось ничего светлого, лишь ужасная печаль, раскаяние и неприкаянность. Помните, как меня по приезду занимали книги? Вы сами видели, как теперь чтение отвращает меня. Это все мое прошлое, тот мой поступок… Но теперь… я, кажется, готова.
Он молча нагнулся и с редкостной нежностью и торжественностью поцеловал ее в губы, точно второй раз брал ее в жены.
— Я горжусь тобой. Ты узнаешь, что великая жертва — это еще и великое счастье.
— Но перед тем, как я… сделаю это, перед тем, как я подарю свое сердце этому мальчику, я прошу у вас лишь об одном маленьком снисхождении. Позвольте мне присутствовать на свадьбе Хэлли! Я хочу видеть воочию, как сияет счастьем ее хорошенькое личико под белоснежной фатой, увидеть счастливые слезы в глазах матери и гордость на лице отца.
Сказав эти слова, Оливия почувствовала, что переборщила со сладостью в голосе, и поспешила исправить положение:
— Даже осужденному на смерть разрешено последнее желание, — напомнила она.
— Я не могу ничего обещать сейчас, мне нужно подумать, — рассеянно сказал граф, и Оливия поняла, что победила ценой
Она постаралась скрыть свое ликование. Круто развернувшись на каблуках, Оливия бросила через плечо:
— Я схожу прогуляться по окрестностям. Вернусь к обеду. Не желаете ли составить мне компанию?
Граф отрицательно покачал головой, разглядывая нежную линию ее маленького розового ушка, похожего на ракушку, мочку которого украшала жемчужина. Пока Оливия, придерживая платье за подол, плыла к выходу, Колдблад не сводил глаз с тонкого рыжеватого завитка волос, выбившегося из ее прически и спускающегося вдоль шеи, и этот завиток вызвал в нем волну воспоминаний, которых он остерегался в дневное время. Он представил себе, как это грациозное тело выглядит без одежды: тонкие предплечья, родинку на животе и резкий, хищный изгиб талии, даже без корсета. Не без сопутствующего смущения он перебрал в голове некоторые моменты, случившиеся, когда они делили вместе ложе, и с неудовольствием ощутил нарастающее напряжение в паху.
А ведь после того, как они вступили в любовную связь впервые, Колдблад и не предполагал, что это случится вновь, да еще и так скоро. До тех пор ничто в Оливии не пробуждало его чувств. Она казалась ему поверхностной, мелочной, и он слишком презирал ее за кривляния, чтобы проникнуться ее броской, почти вульгарной красотой, которую она выставляла напоказ, точно королевские регалии.
Но желание застигало их обоих врасплох снова и снова, так, что они дарили друг другу свое тепло даже чаще, чем это было прилично. Пожалуй, так часто, словно они были юнцы, влюбленные друг в друга до безрассудства и сбежавшие из-под опеки родителей, чтобы тайно обвенчаться. Правда, сейчас, после визита Оливии, граф почувствовал что-то еще кроме зова плоти и досады. Тоска сдавила его грудь, и он никак не мог понять, почему вместо радости от исполнения давно намеченного плана (жизнь Себастьяна наконец будет вне опасности!), пусть и с задержкой, вызванной так некстати назначенной датой венчания, он чувствует горечь и разочарование.
Не потому ли это, что он привык к Оливии, что лучше узнал ее, что полюбил их разговоры, всегда сводящиеся к обмену колкостями, и полные блаженства часы физической близости? Казалось, Оливия задвинула в дальний угол души собственную боль и снова стала легкой, игривой и непосредственной, как канарейка. Теперь она действительно соответствовала своему глупому прозвищу «Лив», которое, по ее заверениям, означало «жить, существовать».
И рядом с ней в нем медленно-медленно тоже начало пробуждаться желание жить, которое он потерял еще в юности. Точно на столетнем дереве, давно засохшем, отжившем свое, вдруг ни с того, ни с сего снова набухли почки, и вот-вот зашелестит молодая листва…
Только мертвецы не встают из могил. Разве может Ледяной Rороль впустить в свою жизнь весну и свет, не нарушив непреложных законов природы?
Временами ему хотелось поделиться с кем-нибудь своими переживаниями. Он, разумеется, никогда бы и словом о них не обмолвился Оливии, но вот Кате… прежней Кате, он, пожалуй, смог бы рассказать. Не напрямую, конечно, а исподволь, иносказательно, точно притчу. И прежняя Ката поняла бы его между строк, потому что только она, кажется, его и понимала. Прежняя Ката ответила бы в своей деликатной манере нечто уклончивое, но твердое, и для него все бы встало на свои места. Но прежней Каты больше не было.