В долине Дагестана
Шрифт:
Сначала зашли в здание администрации села. Глава оказался типичным — невысокий, плотный, немолодой.
Надежда Николаевна нас познакомила и тут же добавила:
— Михаил Павлович, оставляю гостя на вас, покажите село, а мне пока нужно с Ириной Геннадьевной, — как я догадался, местной культурной начальницей, — поговорить. Счастливо!
— Что ж вам показать, — вздохнул глава с видом человека, которого оторвали от важного дела и бросили на непонятную, но необходимую ерунду. — Пойдемте пройдемся… Достопримечательностей-то у нас
— А чем занимаетесь?
— Традиционно-то у нас тут рыбалка. Потомственные рыбаки. Но сейчас запретили рыбалку. Даже на удочку нельзя. Вот нерест кончается, а лицензию до сих пор не выдали. Хотя научный вылов такой ведется, что промышленному не уступает.
— В смысле научный? — не удержался я от очередного вопроса.
— Ну, дескать, в научных целях… Для исследований… И черпают и черпают под этой маркой, а мы тут, считай, голодом сидим. Мужики бесятся, пьют. Что им делать, если они только рыбачить умеют? В последнее время жены их кормят — у нас ведь хор, “Рыбачки” называется. Не слыхали?
— Надежда Николаевна говорила, но так не слушал.
— У них вроде как сейчас репетиция. Можно заглянуть.
Вошли в большой, с фантазией построенный, но сильно покосившийся от старости клуб.
Сразу в лицо ударил холод. Я даже вздрогнул от такого контраста — на улице почти лето, а в помещении — чуть не минус.
Издалека слышались гармошка или баян и пение нескольких женщин. Мы миновали какие-то коридоры, стены которых были украшены стендами с портретами ветеранов, детскими рисунками, и наконец оказались в концертном зале.
Десять-двенадцать закутанных в платки, полных, мясистых матрешек пели не на сцене, а рядом. Баянист сидел на стуле и бойко аккомпанировал.
Увидели нас, остановились.
— Вот наша гордость, — представил их глава села, — хор “Рыбачки”. Не все, но основной костяк… А это, — указал на меня, — журналист из Москвы… м-м…
Поняв, что он забыл, как меня зовут, я скорее представился сам.
— Молоденький, — сказала одна из рыбачек; остальные добродушно засмеялись.
— Так, товарищи, — наоборот построжел глава, — спойте для нашего гостя лучшую песню. Про Коктюбей.
Женщины послушно выстроились в полукруглую шеренгу; баянист установил удобнее на ляжках свой инструмент, напрягся, готовясь заиграть.
“Как в соцреализме каком-то”, — мелькнула мысль, и я усмехнулся, правда про себя. Внешне был приветлив и доброжелателен.
Баянист заиграл лирическую мелодию, рыбачки запели… Сперва я не мог понять ни слова, но постепенно тарабарщина стала превращаться в членораздельные фразы:
…Традиции, обычаи
Твоих былых времен,
И купол храма светлый,
Что к небу устремлен.
По-своему приветливо
Рыбацкое село.
Рыбак мотор заводит,
Едва лишь рассвело.
Я осторожно достал из кармана диктофон, включил на запись. “Пригодится”.
…И Господу помолимся,
Чтоб
Святые Павел, Петр,
Храните Коктюбей!
Святые Павел, Петр,
Храните-е-е…
Кок-тю-у-бе-ей!..
Мы с главой села похлопали.
— Ой, чтой-то озябла я, девочки! — по-актерски воскликнула одна из певиц. — Давайте полечкой согреемся!
— “Полечка рыбацкая”! — объявила другая.
Баянист рванул баян, пробежался пальцами по кнопкам, и хор тут же задорно отозвался:
Много танцев есть у нас —Вальс,
фокстрот и па-де-грас,
Танго, блюз и минуэты,
Но милее всех на свете
Полечка рыбацкая,
Эх, да залихватская!..
После этой песни репетиция кончилась, и женщины повели нас в соседнюю комнату — гримерку, видимо, — где был накрыт стол. Тарелки с соленьями, пирожки, салаты какие-то, бутылки.
— Давайте, давайте! У нашей Анюты день рождения.
Я послушно шлепнулся на стул. Глава поотказывался, но быстро сдался:
— Ну что ж, десять минут можно.
Одна из рыбачек, круглолицая, с железным зубом, потянулась ко мне через стол с водкой:
— Выпьете рюмочку?
— Не откажусь, — кивнул я. — Замерз. А почему так холодно?
— Промерз клуб наш. Топим, только когда мероприятия. Михаил Павлович мечтает водяное отопление протянуть, но денег все не дают.
— Да, с отоплением у нас проблемы, — вздохнул глава. — Раньше уголь завозили, дрова, а теперь такие цены… Кочегарку бы общую построить для клуба, школы, фельдшерского пункта. Рядом стоят, хорошо можно устроить… Что ж, — встряхнулся, — поздравляю Анну Семеновну с днем рождения! Не терять энергии, быть такой же веселой, деятельной!
Анна Семеновна, лет шестидесяти, молодо улыбалась…
Вообще женщины были пенсионного возраста. Лишь двух — ту, что налила мне водку, и еще одну, в черном обтягивающем платье под расстегнутой курткой, подчеркивающем большие шары грудей, — можно назвать условно молодыми. Примерно лет сорока. Но и пожилые и помоложе были веселы, как школьницы. Правда, в этой веселости чувствовалась какая-то искусственность (передо мной и своим главой, что ли, играли?) и даже отчаяние. Вот, дескать, несмотря ни на что, мы радуемся.
Пришла Надежда Николаевна, и ее встретили шумно, усадили, навалили на тарелку еды, стали благодарить:
— Спасибо за заботу!.. Спасибо, что муниципальным наш хор сделали!..
— А что это дает? — подзахмелев от двух рюмок, влез я с вопросом.
— Ну как же! — удивилась женщина с железным зубом. — До этого мы самодеятельными были, бесплатно выступали, репетировали, а теперь хоть по четыре тысячи, но получаем. Плюс за концерты.
— Раньше-то, помню, — засмеялась Анна Семеновна, — собираемся на распевки, а мужья: “Куда опять погреблась?” А теперь сами: “Тебе на репетицию, собирайся-собирайся”. Теперь мы у них добытчицы.