В долине Дагестана
Шрифт:
Бородач развел руки:
— Ну-у ты совсем не знаешь ниче! Ваххабиты это. Так их называют. Еще — хоббиты.
— Ясно. — Расспрашивать, кто такие ваххабиты, не стал; слышал, что вроде бы течение в исламе есть, агрессивное.
— И он меня, Чепелов, таким же считает. Как встретит, брови сведет, говорит: “Когда бороду сбреешь?” А мне нельзя сейчас — у меня друг погиб. Год бороду носить надо. В августе уберу… И с Гаджимагомедовой договориться не хочет. Нет, и все слово. Строителей тут разгонял, мало совсем до драки осталось. А если б драка,
— М-да…
Бородач говорил долго, много, иногда я переставал понимать, что говорит (горячась, он, кажется, переходил на свой язык, а временами отключался мой слух). Но приходилось стоять, — а что было делать? куда идти? — прикладываться к бутылке (пиво было теплым и каким-то выдохшимся), кивать, делать вид, что я весь внимание… Приятель Вахида сидел на корточках, вид у него был отстраненный — он явно убивал время минуту за минутой.
У меня спасительно зазвонил мобильник.
— Извини. — Я шагнул в сторону. — Да?
Это был Виктор Федорович. Он сообщил, что отец Александр должен получить благословение на встречу со мной вышестоящего священника. Решение будет скорее всего уже завтра… Спросил, какие у меня на сегодня планы.
— Да, в общем-то, никаких больше.
— Тогда я подъеду, увезу вас в гостиницу.
— Хорошо бы, — отозвался я, с трудом сдерживая в голосе радость. — Посижу, записи начну расшифровывать, чтобы в Москве побыстрее материал подготовить...
Только я оторвал трубку от уха, Вахид продолжил свою эмоциональную речь, точнее, повел ее по второму или третьему кругу:
— А я не враг же! Я в девяносто девятом в ополчении был, под Кизляром стоял против вахов. А он не хочет зеленку дать. А где жить? У брата живу, мешаю семье его. Сам хочу хозяином быть. Жену взять, чтоб все хорошо было… Скажи Чепелову, друг…
Наконец-то появилась Надежда Николаевна, и Вахид, сунув недопитую бутылку в урну возле крыльца, пошел показывать ей свои произведения. Толстячок последовал за ним.
Я выдохнул с облегчением, мысленно торопил депутата на постоянной основе.
Следующий день, по всем предпосылкам, должен был повторить предыдущий. Опять интервьюшки, выслушивание жалоб, ожидание неизвестно чего в редакции или возле нее. Но получилось иначе — он был заполнен не очень сложными делами, довольно интересной поездкой и пролетел быстро…
Часов в восемь утра позвонила Надежда Николаевна:
— Вы не хотели бы съездить в Коктюбей?
— Не знаю, — спросонья промямлил я. — А что это?
— Это село у нас такое… Уникальное. Самое старое в районе. Там рыбаки живут… У меня в Коктюбее дела, могла бы вас захватить. Вам, уверена, понравится, да и ситуацию лучше поймете.
Довод про ситуацию был веским, и я сказал:
— Через пятнадцать минут буду готов… Да, а как с Виктором Федоровичем?
— Я ему позвоню. К обеду вернемся и продолжим.
Быстро умылся. Выпил в кафе кофейку, вышел на улицу. И как раз подкатил старенький жигулишко с Надеждой Николаевной
Дорога до поры до времени была ровной, гладкой. Завуправлением культуры рассказывала о Коктюбее, и вскоре я уже знал, что там обитают потомки поморов, несколько веков назад пришедших на Каспий; что в селе есть хор “Рыбачки”; что в прошлом году в Коктюбее не было школы — затянулся ремонт здания — и детей возили за два десятка километров в Таловку. Но вот наконец школа почти готова к приему учеников.
— А вон наше Раздолье многострадальное, — указала Надежда Николаевна налево, где вдали виднелись постройки. — Такой богатый совхоз был, а теперь… И никаких надежд на возрождение.
Пейзаж вызывал уныние. Поля, на которых, видимо, ничего не росло, рощицы неизвестных мне деревьев; затем, когда съехали с трассы на тряскую и разбитую полуасфальтовку-полугрунтовку, пошли заросли какой-то высоченной сухой травы.
После долгого гадания, что это, я спросил.
— Камы-ыш, — подал голос до того молчавший водитель. — Раньше на целые километры тянулся вокруг озер. Фазанов было-о!
— А теперь что?
— Да выжигают.
Объяснять, кто выжигает и зачем, водитель не стал, а я не расспрашивал, — жигуль мотало и подбрасывало, да и устал я от длинных рассказов за эти дни. Хотя в Москве люди тоже болтливые, но утомляла скорее всего непривычность их речи: другие обороты, манера, новые для меня слова. Все это, ясное дело, напрягало слух, угнетало мозг… Вообще я заметил, с незнакомыми людьми или с теми, с кем давно не общался, в первые минуты говоришь словно бы на разных языках, и требуется время, усилия, чтобы привыкнуть друг к другу, наладить контакт.
Общался бы я здесь с одним, например, Виктором Федоровичем, было бы легче. А тут еще десяток других, в том числе несколько нерусских (а с такими я вообще почти никогда вот так близко не сталкивался; на рынке разве).
В Коктюбей отправился не зря — он мне понравился. То есть не то чтобы понравился, а — удивил.
Прямые улицы, крепкие избы на высоком фундаменте. Причем избы своеобразные: сначала жилая часть, за ней сразу впритык, но чуть пониже, видимо, сарай или коровник какой-нибудь, потом еще что-то, еще… Постройки напоминали поезд, где каждый последующий вагон все меньше.
— А почему так сделано? — спросил я Надежду Николаевну.
— Традиция. Я же говорила, что жители — потомки поморов. А на Севере так принято. Там ведь метели, да и у нас случаются.
— Интересно. — И я сфотографировал на мобильный один из этих продолговатых домов.
Кстати, въезд в село был закрыт шлагбаумом. Мы оставили жигуль на площадке перед ним. Я хотел спросить, есть ли автомобили у местных (на площадке стояло несколько машин), и если есть, то имеют ли они право въезжать в свой Коктюбей, но передумал, — не стоит представать чересчур любопытным, а следовательно (вполне можно сделать вывод) глуповатым.