В донесениях не сообщалось...
Шрифт:
Но до того как уснуть, я еще раз сходил «в разведку».
Офицеры бутылку коньяка выпили быстро. Что им одна бутылка? Мало. Посылают меня опять. Мне бы зайти за угол да постоять там с полчаса, а там вернуться и сказать: нету, мол, больше ни коньяку, ни водки… А я, дурак, пошел опять в госпиталь, к немцам. Прихожу. А уже стыдно: вот, мол, еще пришел… Я опять врачу: так, мол, и так, шнапсу еще командирам надо. А он: «Найн!» Ну, найн так найн. Я повернулся и пошел. И сразу мне легче стало.
Да, чуть не забыл! Вот что со мной приключилось по дороге в госпиталь.
Иду
Командиру роты я доложил: нету больше. Ну, говорит, нету так нету. С тем он меня и отпустил. А я иду и думаю: зачем же я, дурак, ходил туда! Совесть свою, русскую, из-за вас, пьяниц горьких, мучил!
С тем и уснул.
— Однажды в Польше, где-то перед Вислой, шла наша колонна. Двигались вперед. Торопились. Немцы отступали. Мы им буквально на пятки наступали. И в лощине, при переправе через болотце, застрял в трясине наш танк. Начали его вытаскивать. Запрудили дорогу. Колонна остановилась. Пробка! И вдруг: «Жуков! Жуков едет!»
Мы, пехота, как раз проходили мимо застрявшего танка.
И вот подъезжает его «козелок». Маршал вышел из него. Подошел к танку: «А ну-ка, ребята, давай разом!» Тут — кто веревками, кто как. Другие танки подошли, тросы кинули. Вытащили севшую на брюхо «тридцатьчетверку».
Одет он был в плащ. В защитной фуражке. Невысокий ростом. Коренастый. Человек как человек, ничего особенного. Кому-то ж надо быть и маршалом. Повернулся, пошел к машине, сел в нее и уехал вперед. Вот так, мимолетом, я повидал командующего нашим фронтом.
— Воевал я в связи. В Крыму пришлось воевать, под Севастополем, под Одессой. Потом перебросили сюда, в Польшу.
И вот какой случай мне запомнился. В Варшаве, возле железнодорожного вокзала мы меняли кабель. Ремонтировали поврежденную связь. Кабель был проложен неглубоко, и во многих местах его перебило снарядами и минами. В разрывы попала вода, кабель, понятное дело, замок. Замкнуло. Мы старый кабель вытаскивали, скручивали в бухты, складировали. А новый закладывали. Так ночами поляки рубили наш новый кабель. Вначале не поняли, что такое происходит. Новый кабель положили, а связь молчит. Командиры бранятся. Но раз выставили посты и в первую же ночь поймали троих поляков. И топор при них, и кувалда. Подсунут топор под кабель — и сверху кувалдочкой…
Мы за них жизни свои… А они все боялись, чтобы русские их не обобрали. Все, бывало, со списками бегали, учет вели. А за пенензы мать родную продать были готовы.
15 сентября 1944 года
Когда приехали
Много скопилось транспорта. В лощине.
С ротой Васильева пошел на минирование. Ставили противотанковые мины.
Я взял три коробки и пошел наверх. Только их положил, как рядом ударила мина. Ткнулся головой в сноп и лежу. Другая мина ударилась в трех метрах от меня и не разорвалась. Перебежал в свежую воронку. Вслед за этим ниже по склону и по самому низу ударило еще штук десять. И все затихло. Спускаюсь вниз. Уже по дороге лежат двое раненых и стонут. Внизу еще много. Ранен и Комаров. С ним сижу, успокаиваю. Вот подали повозки, и мы стали грузить раненых и убитых. Есть потери и у Занькова, и у Попова. Всего 14 человек. Целый обоз.
Потом было спокойно. С перерывами в 30 минут то туда, то сюда бросит один снаряд или мину.
Под один я едва не попал.
Пошел с Романовским и Поповым на «поле». Только стал выходить на улицу, а он бил по ней исключительно точно, как метрах в двадцати пяти от меня ударил снаряд и осколки прожужжали над моей головой и посбивали ветки с груши. Я кинулся на землю, переждал немного. А потом пошел другой дорогой. А их все-таки на той дороге зацепил. Романовского убило, а Попова ранило.
16–17 сентября 1944 года
Прошлую ночь последний раз на этом участке сходил на передовую линию. Обошлось все благополучно и вернулся жив и здоров. В этот день противник очень сильно стрелял из пулемета и раза три делал артналет. Снаряды ложились близко возле нас. Немец дожигает дома и деревни.
Пришел часа в четыре. Спал до обеда.
Наконец-то хоть одну ночку отдохнул здесь. Хотя вечером долго не мог уснуть и все думал обо всем. А потом снился сон, который мне почти не запомнился. Только помню, что у меня была жена и дочь и я то ли приехал домой, то ли уезжал куда…
А следующей ночью я опять дежурил. Ночи стали очень холодные. Оделся в шинель, накинул палатку. И лег подремать возле телефона. Когда укроешься палаткой и надышишь туда, то становится теплее. Немного сумел заснуть.
18–20 сентября 1944 года
Уже наступила осень, и стало холодно. Ляжешь ночью, постелешь палатку, укроешься шинелью, скорчишься в три погибели, а все же холодно. И согреться никак не согреешься.
23 сентября 1944 года
Сейчас ночь. С вечера все сидел возле рации и слушал известия. А потом пришел приказ переезжать. Все собрали и погрузили на машину.
С какой жадностью следим сейчас за событиями! Дела идут здорово. Интересно заявление Рузвельта, который вопрос о Германии уже считает решенным. Значит, точно, что скоро ей крышка. И скоро уже должен быть конец войне.
Наш участок пока молчит. Но на нашем тоже грохнут, и здорово грохнут немца.
24–26 сентября 1944 года
Сейчас все живем ожиданием того, что должно произойти в недалеком будущем, когда ударим немца здесь и погоним его уже в Германию и там будем бить.