В городе древнем
Шрифт:
Молодой человек по-прежнему грелся у печи. Сейчас он отошел к стене и увидел рядом с печной трубой еле освещенное коптилкой лицо старухи. Подперев голову руками, она, казалось, без всякого интереса смотрела на него.
— До города, — ответил молодой человек.
— Откуда же? — спросила старуха.
Клавдия напряженно взглянула на случайного гостя.
Она ничего не знала о нем и все же сразу хотела взять под свою защиту, не дай бог, пришелец, внезапно вынырнувший из неизвестных далей, не окажется фронтовиком, потому
— Известно, откуда теперь приходят…
— Откуда только не возвращаются, — подхватила старуха. — Чего только не было на земле у нас… — Она потянулась и продолжала: — Вот солдат говорил: немец, немец… А до него, что ль, до немца, никто к нам не являлся? Сколько нечисти-то было, давно ею испытаны… И татар, что в незапамятные времена на Россию шел, и французы. А то еще, говорят, будто лет семьсот назад немцы на нас шли, да на льду где-то и провалились…
— Это точно, — согласился солдат. — Это исторически научно доказано. Наполеон, немецкие псы-рыцари, это точно — было.
— Ну вот — то француз, то татар, а теперь этот немец. Все одно — антихрист.
Солдат улыбнулся, но ничего не сказал. Клавдия легко подняла и поставила на стол небольшой, с помятыми боками самовар. Солдат достал из мешка, в дополнение к тушенке, хлеб, сахар:
— Угощайтесь!
— Ешьте, ешьте сами, — сказала старуха. — Я чайку попью…
Клавдия подала ей на печку кружку, налила солдату, посмотрела в сторону темного закутка в, поколебавшись, пригласила:
— Присаживайтесь…
— Спасибо. Я уже сплю… — донеслось оттуда.
— Это он нас с тобой вдвоем оставляет, — шепнул Клавдии солдат.
Слова эти напомнили ей о чем-то далеком-далеком, познанном, к великому девичьему счастью, но доставшемся в такой крохотной доле.
— Зачем нас вдвоем оставлять, — сказала она с горечью и так вздохнула, что и солдату стало не по себе. — Зачем нас оставлять… А жизнь проходит, проходит… Бабы говорят, не отыщется, не дай бог, Василий, пострадаешь, пострадаешь — и бросишься кому-нибудь на шею. Так, говорят, и будет. Так, мол, всегда было и будет. А я не могу представить, как это я кому-то на шею брошусь… Я даже за эти слова обиделась, с теткой Лукьяновой и говорить не хочу…
На печи заворочалась, устраиваясь на ночь, старуха.
— Мам, чаю еще хочешь? — спросила Клавдия.
— Будет… — вздохнула старуха и зашептала: — Николай угодник, спаси и помилуй нас, грешных… В тревоге и суете… — Слышны были лишь отдельные слова. — Помилуй Василия… Веру Леонидовну… — Голос становился все тише, тише, и вскоре уже ничего нельзя было разобрать.
— Дочка, что ли, еще на фронте? — спросил солдат у Клавдии.
— Спасительница наша…
— Кто такая?
— Девушка из города… Учительница биологии. Когда нужно было, за доктора стала ходить. Докторов-то мало… Мы в тифу валялись, так она две недели нас выхаживала. И волосы пожалела, не стала стричь…
В закутке слабо скрипнула лавка, на которой улегся молодой человек. Вскоре послышался и его голос:
— А фамилия ее не Соловьева?
— Она, Соловьева… — ответила Клавдия и поинтересовалась: — Знакомая?
— Знакомая… Поспать дайте. — Молодой человек как бы предупреждал возможные вопросы.
— Спи…
Через полчаса все спали. Лишь Клавдия сидела за столом, охватив голову ладонями, думала и словно дожидалась чего-то. Она взглянула на печку, прислушалась к мерному дыханию солдата и встала.
Снова посмотрев на спящих, взяла коптилку и, загородив ладонью ее призрачное пламя, пошла к темному закутку. Отдернув занавеску, поднесла коптилку поближе к голове пришельца и стала рассматривать его.
Сначала она еле слышно шептала что-то непонятное, потом проговорила:
— Как Вася… Милый мой, родной…
Молодой человек приоткрыл глаза. Он, оказывается, скорее дремал, чем спал. Приподнялся, спиной оперся о стену.
— Ты что? — спросил он, устало глядя на эту непонятную молодку.
— Поешь…
Не дожидаясь ответа, она быстро пошла к столу, торопясь отрезала ломоть хлеба, положила на него куски мяса из банки, принесла пришельцу. Тот испытующе посмотрел на нее и взял ломоть.
Клавдия стояла рядом и смотрела, как он ест.
— Ну что ты?.. — снова спросил он.
Клавдия вздохнула, подождала, пока он доест, и, как только молодой человек проглотил последний кусок, села рядом и заплакала:
— Вася мой!.. Господи, до чего же ты на моего Васю похож… Вылитый Вася!
Клавдия взяла его за руку, и молодой человек почувствовал тепло ее ладони.
— Вылитый Вася, — повторила Клавдия.
— Не плачь ты ради бога, — попросил молодой человек, и осторожно высвободил ее руку. — Не могу я этих слез вздеть!..
Клавдия притихла и молча жалостливо смотрела на человека, так сильно растревожившего ее.
— Послушай, сколько до города осталось? — спросил молодой человек.
— Верст пять будет… А что?
— Да я, пожалуй, лучше пойду…
— Не ходи… Спи… Я тебя больше не потревожу… Спи…
Неподалеку от города, за железнодорожной линией, вдали от дорог, проселков и тропок, когда-то, еще во времена первой мировой войны, был сооружен склад боеприпасов, который в просторечии именовался огнебазой. При отступлении наши части вывели склад из строя, но полуразрушенные помещения сохранились, и что-то вроде казарм легче было оборудовать из остатков огнебазы, чем соорудить заново на совершенно голом месте. Вот здесь-то, вдали от любопытных и чужих глаз, и формировались воинские части. Сейчас их новенькие машины и появились в городе. Заслышав гудение моторов, люди выходили из землянок, смотрели.