В городе древнем
Шрифт:
— Рад меня видеть? — спросил Борис.
Ваня Турин развел руками: о чем говорить?
— Ну, нашелся наконец! Садись, рассказывай: где был, что делал?
— Расскажу… Расскажу, понравится тебе это или нет… — Нефеденков рассматривал обстановку райкома. — Что об Акимове слыхать? Жив? Нет?
— Пропал без вести… Впрочем, это у тебя о Николае надо спросить: ты его должен был видеть последним.
— Я, — прямо ответил Нефеденков. — Взяли Николая…
— Так! — отрубил Турин, тяжело вздохнув. — Только и
— Расскажу как. Но, впрочем, ты так спрашиваешь, как будто я отвечал за Николая и в чем-то виноват…
Власов, писавший какую-то бумагу и одновременно внимательно прислушивавшийся к разговору, перестал работать.
— Ладно, ладно… — примиряюще сказал Турин. — Веру не видел?
— Нет еще, но обязательно повидаю… Не подкосило ее?
— Держится… Что делать? Не одна она… Сегодня Галкиной похоронку принесли…
— Кто такая?
Турин объяснил.
— Обо мне тут никто не спрашивал? — спросил Нефеденков. — Не проявлял здорового любопытства?
— Кто именно?
— Ну, мало ли…
— Не спрашивали…
— Не интересуются, стало быть, Нефеденковым… — Борис говорил не то всерьез, не то с иронией — трудно было понять. — От матери, случайно, никаких вестей не было? — Нефеденков хотел быть небрежным, но на слове «мать» голос все же дрогнул.
— Не слыхал…
— Понятно…
Ваня Турин хмурился, раздумывая.
— Вот что, Борис, — сказал он, — ты отдохни, приди в себя, потом поговорим обстоятельно. А то и у меня дела, и ты устал…
— Можно и так, — согласился Нефеденков. — Однако я не устал… Но помыться, постричься надо… — Он поднялся.
— В бане поосторожней, — предупредил Турин.
— Тиф?
— Тиф, и всякий… Будь очень осторожен…
Нефеденков кивнул и вышел.
Все время молчавший Власов посмотрел на озабоченного Турина и спросил:
— Кто это?
— Учились вместе… В отряде у нас был…
— Странно себя ведет…
Турин не ответил, но Власов знал, что эта мысль мелькнула и у секретаря. И разговор, наверное, Турин перенес, чтобы побыть с Нефеденковым с глазу на глаз.
Группу, направлявшуюся к школе, ее обитатели заметили давно. Здесь ждали начальства каждый день: придут и будут требовать освободить помещение…
Многие подошли к окнам, к тем из них, что не были забиты листами горелого кровельного железа. Старики и старухи приподнялись на кроватях. Тревога передалась детям: то бегали, кричали, путаясь под ногами взрослых, а тут вдруг притихли…
Одного из ребят быстро отрядили за Зоей. Не жалея сил, мальчонка помчался на дальнее поле, где женщины копались в перекопанной дважды земле в надежде отыскать несколько картофелин.
В комнатах, в коридоре школы возбужденные жильцы, разбившись на группы, почти не слушая друг друга, пытались выработать план совместных
— Если начнут выгонять — плеснуть керосином и запалить!
— С ума сошла! В тюрьме не сидела? Да?
— У своих не сидела. У немцев сидела!
— Не будут же они просто вышвыривать на улицу…
— А в землянке, по-твоему, жить сладко?
— Да кому сейчас до школы? Кому?
— Боже мой!.. Боже мой!..
— Кончилось наше житье…
— А ты не ной! Будешь ныть — и кончится!
Но постепенно разговоры и шум, как это ни странно, начали затихать. Городская власть и учителя уже шли по аллее ко входу в будущую школу.
Мамин первым взошел на крыльцо, открыл дверь.
— Здравствуйте! — Его голос был бодрым, тон самым благожелательным.
Жильцы молчали, настороженно смотрели на представителя власти.
— Здравствуйте, — первой ответила высокая женщина с восковым лицом.
За ней поздоровались сразу несколько человек.
— Товарищи, — начал Мамин, — мы пришли к вам по серьезному делу.
Мамин был улыбчивым, мягким человеком. Но, зная за собой это не всегда, как ему думалось, практически-полезное качество, он в минуты решительных действий взнуздывал себя, заставляя быть и более суровым и более грубым. Но так как это все же не было органично присуще ему, то и суровость и грубость получались какими-то странными, будто человек, не сообразуясь ни с чем, говорит и говорит давно заготовленные слова, не желая знать, какое действие они производят.
— Решено, товарищи, — продолжал Мамин, — это помещение передать школе. Решение окончательное, да другого и быть не может.
В комнате справа заплакала женщина. Это был тихий плач человека, у которого давно уже иссякли силы.
Мамин, который ожидал встретить в школе все что угодно — ругань, угрозы, сжатые кулаки, только не этот немощный, а потому особенно терзающий душу плач, растерялся и невольно обернулся к стоявшим сзади него учителям.
Владимир Николаевич тронул председателя райисполкома за плечо: мол, погодите! — и молча вышел вперед.
Кивнул одному, другому, пробираясь в угол комнаты, откуда доносился плач.
— Мария Михайловна… — позвал Владимир Николаевич, став у железной койки, на которой под лохмотьями одеяла еле угадывалось, наверное, уже почти невесомое старческое тело. — Мария Михайловна…
Та, кого Владимир Николаевич с таким уважением назвал Марией Михайловной, седая, с блуждающим взглядом темных глаз, не сразу поверила, что это внимание и уважение адресовано ей, с которой все уже так намаялись, что порою, чувствовала она, ей старались меньше дать чаю, чтобы лишний раз не подставлять таз, заменявший больничную посудину…