В городе древнем
Шрифт:
— Не топят у вас, что ли?
Цугуриев ответил не сразу. Кашлянул, посмотрел на посетителя, снова кашлянул:
— С уборщицей что-то… С чем пришли? — Он остался стоять, и опять, как и в прошлый раз, его лицо оказалось в тени, а Степанов — весь на свету.
— Я по поводу Нефеденкова… — начал Степанов и, заметив легкую усмешку, тенью пробежавшую по лицу Цугуриева, почувствовал, что ничего не добьется.
— Что ж, говорите, Степанов…
— Я хочу сказать, товарищ майор, что, по моему глубокому убеждению,
Цугуриев прошелся по комнате и остановился перед Степановым.
— Сколько раз умирали, Степанов?
Неожиданный и неизвестно к чему клонящий вопрос озадачил Степанова.
— Что имеете в виду, товарищ майор?
— Фронт. Ранения… Опасные моменты, когда смерть — вот она!
— Не считал… Но раза два, ничего не преувеличивая, думал, что конец.
Цугуриев шумно вздохнул, словно подвел под чем-то черту.
— Ладно… Припомните, Степанов, случайно не рассказывал ли Нефеденков о Дубленко? Может, хвалил его…
— Рассказывал…
— Что?
— Это не из области ожидаемых вами похвал…
— Из какой же тогда?
— Серьезных обвинений…
— Расскажите…
— Могу. Но тут уж, товарищ майор, — предупредил Степанов, — я всего лишь исправный телефон…
— Это не так уж мало. Слушаю.
Стараясь быть как можно более точным, Степанов изложил рассказ Нефеденкова. Майор слушал как будто без интереса, но в его еле заметном покачивании головой и во взгляде, который вдруг останавливался неизвестно на чем, Степанов чувствовал сосредоточенность.
Цугуриев не задал ни одного вопроса, как будто рассказ был ему совершенно ни к чему. Подошел к столу и, вынув из ящика лист бумаги, протянул Степанову:
— Напишите.
— Что написать? — спросил Степанов, хотя в последний момент понял, что от него требуется.
— То, что рассказали.
Степанов помедлил. Ну что ж… Он готов и в письменной форме изложить то, что изложил устно. Подвинул стул к столу, взял ручку, обмакнул в чернила, поудобней положил лист…
— Бумага у вас, товарищ майор, не как у всех… Отличная!
Цугуриев покашлял, и только теперь Степанов понял, что покашливанием этим майор указывал на неуместность его замечаний.
— Так… — сказал Степанов. — На ваше имя писать?
— На мое.
Степанов склонился над листом.
— Ладно, Степанов… — Майор отодвинул бумагу в сторону, сел напротив Степанова. — Сколько человек знает о том, что рассказал Нефеденков?
— Я, Турин и он сам, Нефеденков.
— Трое… Дубленко встречался с Нефеденковым?
— Думаю, что нет… Но Нефеденков видел его с Котовым.
— И Дубленко, конечно, знает, что Нефеденков вернулся?
— Очевидно…
— И еще… Вы встречались с Дубленко?
— Да.
— Зачем?
— Случайно,
— И что подумали, когда посмотрели? Стал менее подозрителен? — уточнил Цугуриев.
— Пожалуй, да. Держится с достоинством, хотя чем-то вызывает чувство жалости.
— А в Нефеденкове вы как не сомневались, так и не сомневаетесь?
— Не сомневался и не сомневаюсь, товарищ майор.
— Похвально… В общем, арестовываем невиновных… — тихо, как бы про себя, произнес Цугуриев.
— Подозрительных для вас, — уточнил Степанов. — Ведь будет разбирательство?
— Конечно.
— Скоро?
— Не знаю, Степанов.
— А если поинтересоваться, товарищ майор?
Цугуриев покашлял.
— Понятно, — заключил Степанов.
— Так… Интересно, почему же Дубленко вызвал у вас чувство жалости? — вернулся к прерванной теме Цугуриев.
— И сам не знаю…
— Может, отчасти потому, что заикается?
— Заикается? — Степанов задумался. — А знаете, заикание, пожалуй, сыграло свою роль… Определенно — да…
Майор что-то прикидывал в уме, и потому наступило довольно продолжительное молчание.
Утверждаясь в каких-то своих выводах, Цугуриев тряхнул головой и достал папиросы:
— Курите?
— Спасибо, не курю… Если не тайна, товарищ майор, происшествие с Туриным — действительно покушение? Или нет?
— Ну-у, Степанов, — протянул Цугуриев, — все хотите знать!.. — И, помолчав, ответил: — Есть данные, что изменник Семин кружит вокруг Дебрянска…. Озлоблен до того, что потерял всякую осторожность…
Послышалось, как дверь из коридора в кухню медленно открылась со скрипом и кто-то сбросил дрова на лавку.
Цугуриев спросил:
— Павловна?
В комнату вошел Леня Калошин.
— Это я, товарищ Цугуриев… Здравствуйте, Михаил Николаевич…
— Добрый вечер, Леня… Как мать? Все болеет?
Леня, словно к горлу что-то подкатило, сделал судорожное движение и, закрыв глаза, кивнул.
— Я пойду топить, — заторопился Леня, — а то мне еще я райисполком надо и в милицию…
Степанов попрощался. В кухне он замедлил шаги. Леня Калошин, что-то бормоча про себя, видимо повторяя наставления матери, шарил рукой возле трубы, нащупывая спички.
Когда Степанов вернулся в райком, Ваня Турин сидел за столом и беседовал с парнем в ватнике. Речь шла, как понял Степанов, о трудоустройстве.
— Рабочая сила, всем известно, нам нужна. Выбирай, Виталий, любую стройку или иди на станцию платформы и вагоны разгружать.
— Об этом я и сам бы догадался. — Давно не стриженный парень понуро свесил голову. Молчал. И в этом молчанки таилась какая-то обида.