В городе древнем
Шрифт:
Когда возвращались из города или села, где довелось гостить, от сторожа попахивало чем-то острым, чего Орлик никогда не пил и не ел… Орлик без труда улавливал этот запах, потому что, прежде чем сесть на телегу, Андрей долго гладил его морду и что-то говорил, ласковое и приятное… Когда он был Мальчиком — жить было очень хорошо… Потом уже никогда за ним никто так не ухаживал, никто так не гладил, не давал сахар из руки, которая тоже попахивала чем-то острым…
У развилки Орлик остановился… Если он действительно Мальчик и на телеге лежит Андрей, тогда нужно взять вправо, и но протащишь
— Мальчик! Мальчик!
Перед тем как продолжить путь, Андрей обязательно вспоминал о нем, не забывал приласкать…
Орлик взял вправо. Протащив телегу привычное расстояние, остановился у берез. Дома не было, верхушки берез скошены артиллерийским огнем… В те благодатные времена не пахло здесь пожарищем, как сейчас. Раньше за много шагов до этого дома улавливал Орлик тепло очага, запахи конюшни.
Постояв минут двадцать, Орлик не спеша тронулся в путь… Конечно, случались иногда и с добрым человеком Андреем всякие непредвиденные истории… Это тогда, когда от него особенно сильно пахло чем-то острым… Хорошие люди, они тоже не без недостатков… То, что никак не назвал, не беда! А вот когда и простенького «Н-но» не выговаривал, хуже… Однако и в этом случае Орлик знал, что надо делать: прямиком домой!
Орлик легко бежал, зная, что он теперь за все в ответе.
С телеги донесся слабый стон. Нет, что-то это мало похоже на Андрея!
К утру Орлик прибрел к воротам райисполкома. Степанов был в забытьи. Когда подвода остановилась уже возле больницы, он очнулся и, поняв, что райисполкомовский сторож и кто-то еще хотят снять его с телеги, проговорил:
— Это Дубленко… Цугуриеву… скажите…
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Паровоз отфыркивался и отдувался, словно отдыхал после тяжелой работы. Товарный состав остановился в километре-двух от разрушенного вокзала. Путь был закрыт.
Латохин не стал ждать, подтянул повыше заплечный мешок и, спрыгнув на неровную, в небольших буграх и ямках, насыпь, зашагал к городу.
В тишине слышен был неугомонный вороний крик. Верхушки высоких раскидистых тополей все в черных огромных шапках гнезд. Впереди — редкие дымки Дебрянска.
Латохин остановился.
— Город-то… — сказал он сам себе, обомлев. — Город…
Он двинулся дальше, навстречу городу.
Сначала Латохин шел вдоль полотна, а на привокзальной площади свернул на мостовую. «Советская!» Она прорезала город из конца в конец. Теперь в одном конце, дальнем, угадывались деревья горсада, а в другом, ближнем, слева, чернела аллея тополей возле кладбища. А между теми деревьями и этими — пустыня…
Латохин снова остановился, поправил мешок.
Мимо прошли три девушки. Одна — в мужских
«Куда идти?»
Он был убежден, что родителей его в Дебрянске нет, вряд ли они уже вернулись из эвакуации. Знакомых было немного, потому что Латохины переехали в Дебрянск незадолго до войны, да и эти знакомые могли быть развеяны войной по свету…
Латохин огляделся.
Целехоньким казалось лишь кладбище. Ему невдомек было, что и приют мертвых не остался «целехоньким». Деревянные кресты — да простят усопшие! — пошли на топливо, кое-какие камни из тех, что можно было унести и приспособить в хозяйстве, унесли и приспособили. Мертвые не обидятся: надо было думать о живых… Латохин потел к своему дому.
Каждый новый человек, появлявшийся в Дебрянске, обращал на себя внимание десятков жителей, которые безмолвно, вроде как и безучастно провожали его взглядом. Была в этом взгляде и давно затаенная надежда, и боязнь еще раз обмануться в ней.
Смотрели и на Латохина. Сначала он с удивлением отметил, что привлек внимание двух остановившихся женщин, мужчины у разбитого телеграфного столба, девушки у разрушенной водоразборной колонки. Латохин шел дальше, и дальше было тоже так.
Он понял этих людей, и ему стало как-то неловко оттого, что никого из тех, кто смотрел и чего-то ожидал от него, он не может обрадовать своим появлением.
На месте своего дома он нашел пепелище. Остался обгоревший ствол яблони с несколькими обрубленными сучьями… Черное дерево с черными растопыренными пальцами на сером небе… Вот и все…
— Дяденька, вы кого ищете? — услышал он участливый детский голос.
Медленно повернулся. Перед ним стояла незнакомая ему девочка.
— Ищу я, племянница, — пошутил Латохин, скрывая горечь, — своих…
— А кто ж вы будете? — все так же участливо спросила девочка.
— Буду я Латохиным Сергеем…
Девочка постаралась припомнить: а что ей известно о Латохиных и по своей немалой событиями жизни, и по разговорам взрослых? Но ничего ей не припомнилось.
— Не знаешь… — печально заключил Сергей. — Тебя как зовут?
— Ира. Может, у вас какие знакомые есть?
— Были, конечно, и знакомые… Девятовы здесь? — спросил Латохин о каких-то дальних своих родственниках.
— Девятовых никого нету. Уж это я знаю…
— Нету… — Латохин вздохнул.
Девочка не уходила.
— Может, еще кого вспомните? — спросила Ира, очень желая, чтобы этот солдат вспомнил и она хоть в чем-нибудь оказалась бы полезной ему.
— Ну, а Константиновы?..
— Про Константиновых не слыхала… Не знаю таких… А еще-то кто-нибудь из знакомых есть?
— Есть… Ситниковы…
— Вот видите! — обрадовалась Ира. — Ситниковы здесь. В сарайчике живут. Вот так пройдете и вот так, — стала она показывать рукой.
— Спасибо… Как же вы тут жили? — не удержался Латохин.
— Жили, дяденька… А что же было делать? Помирать хуже всего… — ответила она, не по-детски озабоченная.
Латохин посмотрел на Иру, рука сама собой потянулась к ней, он погладил девочку по голове: