В городе древнем
Шрифт:
— Спасибо! — и пошел к Ситниковым.
— Не за что, дяденька, — донеслось до него.
…Анна Ситникова с дочкой Аней жила в сарайчике на усадьбе, где еще недавно стоял ее отличный деревянный дом с резными наличниками, резными ставнями и резным верхом. Не сразу Анна узнала в солдате того худенького, маленького подростка, который всегда вызывал у нее сострадание своей болезненностью, неприспособленностью к жизни, какой-то неребячьей тихостью…
— Ты ли это, Сережа? — все спрашивала она гостя, стоя у дверей сарайчика. —
Многое уже было определено и решено Сергеем Латохиным. Жить будет там, где жил перед войной — в Дебрянске. Осмотрится, поступит на работу, будет готовиться в вуз…
Первым делом Латохин отправился в военкомат и в карточное бюро, отрегулировал продовольственный вопрос. Затем — в райком комсомола. Сергей написал заявление и отнес его, добавив к знаменитой стопе заявлений на столе Турина еще один листок.
Потом надо было позаботиться и о трудоустройстве. Анна Ситникова, работавшая пекарем, советовала Сергею наведаться в райком партии и просить устроить его с учетом, что он фронтовик, и к тому же раненый… Латохин улыбнулся:
— Так и сделаю, тетя Аня. Пусть меня назначат каким-нибудь начальником…
Теперь, после военкомата, карточного бюро и райкома, следовало осмотреться… У Ситниковых можно было приютиться на несколько дней, но спать не на чем. Надо что-то придумать. Проще простого, конечно, сделать топчан. Только вот из чего?
Латохин не спеша шагал по улице Дзержинского. Часто он останавливался и расспрашивал: кто ж такие тут живут? Для чего здесь сложены штабеля кирпичей?
На площади у больницы уже стоял новенький, пахнущий смолой барак. Несколько солдат устраняли недоделки.
Латохин подошел, поинтересовался, что они построили, откуда сами.
Щупленький Латохин поначалу не вызывал у солдат большого интереса. Но вот кто-то из них спросил:
— А на каком фронте был-то?
— Сталинград, — коротко ответил Латохин.
— И в те самые дни?
— В те самые…
Солдаты уважительно посмотрели на него: «А так ведь сам по себе невелик человек!»
Латохина угостили табаком, спросили, не видел ли Сталина: был слух, что во время небывалой битвы он ходил по окопам, разговаривал с солдатами.
— Не пришлось, — с сожалением ответил Латохин, веривший в этот слух. — Но, говорят, рядом был…
Потолковали еще о солдатской службе, потом Латохин встал: пора!
У церкви, огороженной колючей проволокой — при немцах здесь был лагерь для военнопленных, — несколько девчат в ватниках таскали на носилках кирпич.
— Что строите, девушки?
— Клуб…
В черном проеме настежь открытых дверей остановилась высокая, сутулая фигура. Латохин двинулся дальше, но человек этот пошел за ним следом, приглядываясь. За оградой тихо спросил:
— Не Латохин ли Сергей, а?
Латохин обернулся и сразу же признал в высоком человеке печника Дмитрия Ивановича Афонина, до войны перекладывавшего у них в доме печь.
— Дмитрий Иванович!.. — Латохин бросился к нему, обнял.
— Дай-ка я погляжу на тебя… — сказал Дмитрий
И пошло!
Дмитрий Иванович и Латохин устроились на кирпичах возле церкви. Дмитрий Иванович рассказал, что был в партизанах. Его тоже ранило. Когда Дебрянск освободили, товарищи ушли дальше с войсками, а он остался в городе… Сказали, повоевал, мол, и хватит. Инвалид…
Латохин слушал и недоумевал: печник-то почти глухой, понимал говорившего по движению губ. Ему трудновато приходилось и в мирной жизни, а как же в партизанском отряде?
Девчата, таская носилки с кирпичом, поглядывали на Сергея с любопытством… Он тоже смотрел на них с интересом. На фронте почти не видел молодых женщин, а когда видел в грубой военной форме, то невольно представлял совсем другими, такими, какими они были до войны — в туфельках, в плиссированных юбках и красивых кофточках… Перед ним же стояли девушки в грязных, не по росту ватниках, в шинелях, в сапогах и даже обмотках…
Побродив еще по городу, Латохин вернулся в сарайчик тети Ани Ситниковой. Теперь он знал, где ему жить, и мог подробно написать обо всем на фронт Леночке Цветаевой и сестре в Челябинск. Вместо конвертов сложит, как обычно, треугольником, но для письма сестре придется позаботиться о марочке… Хватит, не в армии. Теперь надо думать обо всем самому: об одежде, еде, жилье, деньгах!
Латохин присел к столу и легко, быстро стал писать.
Жизнь на отвоеванной земле возрождалась не сразу — по кирпичику, по дому, по заводу, по одной человеческой душе…
Турин, с трудом выкраивая время, теперь уже на каждом заседании бюро, как бы ни была загружена повестка дня большими вопросами, вместе с товарищами разбирал два-три заявления о личных делах комсомольцев. Пухлая стопка этих заявлений на столе секретаря, к которой настолько привыкли, что научились не замечать ее, потихоньку начала уменьшаться. Работа эта, отнимавшая много времени и сил, была кропотливой, но оправдывала себя: в общее дело включалось все больше и больше людей — правда, не все они были энергичными и знающими… И тут пронесся слух, что в Дебрянск прибыл фронтовик комсомольского возраста. Вот то, что надо! Такому можно все поручить.
Турин справился о фронтовике у двух-трех знакомых, но те ничего вразумительного сказать не могли.
И вот на одном из заседаний уже порядком уставший Турин протянул руку к очередному заявлению. Написано оно на вырванном из какой-то книги листке, на чистой стороне. На обратной — иллюстрация с очень плохого клише: «Село Михайловское, где жил А. С. Пушкин в ссылке».
— Вот на чем пишут, — недовольно заметил Турин. — Это же для школы может пригодиться!
И хотя он прекрасно понимал, что бумаги нет и писать приходится черт знает на чем, у него сразу родилось предубеждение к автору этого заявления. «Будет мямлить, что билет потерял случайно… Говорить о болезнях…»