В капкане
Шрифт:
Петрович остановил его жестом.
— Не тревожь чемодан, вижу, что там бутылка, она мне ни к чему — я свою цистерну еще в прошлом веке выпил.
Бухгалтер, стоявший до этого в позе щедрого Деда Мороза, заметно подтаял.
— Как же на сухую-то? Не по-людски, вроде бы.
— Хорошее дело и на сухую решим, а плохое и на мокрую не пролезет. Говорите, чего хотели.
Звероводы разочарованно переглянулись и директор, запинаясь, начал.
— Понимаешь… Там у нас сегодня… вернее, вчера. Ну, в общем, мы сами пока точно не знаем… Так вот, как известно, мы разводим этих самых… как
Если бы звероводы взглянули в глаза старика, то заметили бы, что на них смотрит уже не дед в жухлой клетчатой рубахе, а строгий милиционер в кителе с капитанскими погонами. Кстати, о погонах.
В прежние времена на все областное УВД приходился один генерал и три полковника-зама. Райотделами командовали капитаны да майоры. Работала тогда милиция, как батрак на барском поле: днем и ночью, в жару и в холод, без выходных и праздников, согнувшись в три, а то и в четыре погибели. Барином был славный советский народ. Порядок на его угодьях поддерживался идеальный. Преступники сидели в тюрьмах, честные люди жили спокойно, двери в домах не запирали.
Теперь же полковников развелось больше, чем колорадских жуков. Плюнь — полковник. Включи телевизор — генерал. Звания обесценились, рядового милиционера днем с огнем не сыщешь (ночью, тем более). На поле выходить страшно — бурьян, репейник, чертополох. Из нор повылазили мыши и крысы. Травить некому — все генералы и полковники.
Словом чин капитана в прежние времена был гораздо весомей нынешнего полковника (а то и генерала).
— Ты лучше с конца начни, — посоветовал Петрович, хлебнув из пиалы земляничного чаю. — Происшествие, место, время, способ. А потом уж и про этих самых.
Директор недовольно посмотрел на бухгалтера, словно из-за него не складывался разговор.
— Украли трех зверьков! — выпалил он на выдохе. — Мы сначала думали, может…
— Стой! — скомандовал старик. — Давай дальше по-другому. Я спрашиваю, ты отвечаешь.
— Это дальновидно, — согласился Еремкин.
— Значит, так. Откуда украли?
— Из вольера.
— Каким способом?
— Замок вскрыли.
— Взлом?
— Нет, ключи подобрали.
— Когда?
— Вчера.
— Почему в милицию не заявили?
Директор, кашлянув в кулак, хитровато улыбнулся. Стоило ли рассказывать милиционеру, хоть и бывшему, о тех нарушениях, что творились в хозяйстве. А у кого их нет?
— Ты же понимаешь: там найдут, не найдут — кто знает. А проверят все до нитки. Не резон, в общем.
— Понятно, — хмыкнул Петрович. — От меня-то, что надо?
— Ну, как же — найти вора. Тут дело даже не в зверьках. Нам виновник нужен, чтоб, само собой, уволить. Иначе от этой заразы не избавиться. И так уж расползлась по хозяйству.
— Значит, вы уже решили, что это сделал местный.
— Скорей всего, — неуверенно сказал главбух.
— Так вам и кнут в руки. Посидите, покумекайте: кто мог, кто где был.
Директор, вздохнув, махнул рукой.
— Кумекали уже — целый список составили. Любой мог. Хозяйство-то немалое, считай, полдеревни. Народу уйма.
— Методом исключения — подсказал Петрович.
— Исключили уже, — затряс портфелем
На двух измятых страницах уместилось порядка 30–40 фамилий. Нацарапаны они были от руки, причем не самым разборчивым почерком. Глядя на документ, складывалось ощущение, что податели сего работали не в зверохозяйстве, а на птицеводческой фабрике, и автором жутких каракулей являлась одна из подопечных куриц.
Старик взял в руки списки, быстро пробежал их глазами, лукаво прищурился.
— Тут даже на первый взгляд можно добрую половину вычеркнуть.
— Так вычеркни, — встрепенулся Митрофанов. — Затем к тебе и пришли. А мы уж в долгу не останемся. Как говорится — за нами не заржавеет. Помоги.
Петрович покачал головой, возвращая листки.
— Помощник из меня липовый. Разве что телевизор за вас посмотреть, иль газету какую почитать.
— В этом мы и сами мастаки, — вздохнул директор, — а вот видеть насквозь не умеем.
— А кто умеет? — поднял седую бровь Петрович.
— Ты, конечно, кто ж еще.
— С чего ты это взял? Я ж не электросекс какой.
— Может, и не экстрасенс, но старики говорят, глаз у тебя, как рентген: ни один жулик устоять не мог.
— Да это ж когда было, сколько лет уж минуло. Все забылось давно, мохом поросло.
— Не прибедняйся, не такой уж ты и древний. В 70 некоторые еще детей строгают.
Петрович негромко усмехнулся.
— Возраст — затейная штука. Иной человек до 100 лет небо коптит и никаких хворей не знает. А другой уже в 50 киснет, как старый сандаль. Каблук стоптан, подошва протерта, кожа ссохлась и потрескалась. В нынешний век, коли до пенсии дотянул — считай, уж долгожитель. А мне намедни 74 стукнуло. Так что насчет детишек — это вы того, завернули. Я нынче разве что Буратину выстрогать могу и то кособокого. Здоровья на раз чихнуть осталось. Силы уж не те. Зрение совсем никудышно: вилкой в пельмень попасть не могу. Так-то вот, робяты. Кончился мой запал.
— Даже старый орел видит лучше молодого индюка, — афористично заметил бухгалтер.
Директор, стоявший, выпятив живот и заложив руки за спину, чем отдаленно напоминал вышеназванную птицу (не орла, конечно) — посмотрел на подчиненного не самым благодушным взглядом.
— Индюк-то здесь причем?
— Действительно, — виновато кашлянул главбух. — Даже старый орел видит лучше молодого крота.
— Другое дело, — поощрительно кивнул шеф. — Ну, так что, не поможет землякам старая гвардия?
— Эхе-хе, — хлопнул руками по швам Петрович. — Что ж с вами делать. Пойдемте в дом, будем разбирать вашу бухгалтерию.
1941 год.
История с цыганами не прошла для Коли бесследно. Он понял, что взрослые бывают не только хитрыми, но и очень даже жестокими. А разве не жестоко отбирать у ребенка последнюю конфетку? Сладкое ведь в доме пропало — покупать его стало не на что. Отца у него не было (мама говорила: «служил на флоте, погиб в кораблекрушении»), поэтому рассчитывать на вторую получку не приходилось. Помощи от соседей хватало лишь на хлеб да кашу. Словом, наступила трудная, без конфет и пряников, жизнь.