В Москву!
Шрифт:
— А я не понимаю, как можно любить одну, — сказал Борис, хлопая второгодницу по попе. — Иди, ласточка, потанцуй немножко, — сказал он ей. — Алина — родной человек. Хотя и Норка уже тоже родная, конечно. Но с Алиной мы с юности вместе. Ее жалко. Мне с ней бывает интересно поговорить, и я знаю, что некоторые вещи только она поймет — из всех моих знакомых. Поэзия там, проза, живопись. Я же тоже не хуй с бугра — а тонкой интеллектуальной организации человек. Мне бывает нужно с кем-нибудь и на выставку сходить, причем так, чтобы девушка Тернера от Айвазовского отличала. И Одена
— Борь, я и переводы не читал, — сказал Володя, прикуривая сигару.
— Ну вот видишь! Что и требовалось доказать. А Алина — читает в оригинале. Вот она прибежала как-то, еще до Америки — вся взволнованная такая. «Что, — говорю, — опять случилось?» «Я, — говорит, — случайно обнаружила, что в «Чапаеве и Пустоте» в начале — сплошные «Окаянные дни»! Все детали оттуда, все самое лучшее». Показала мне куски — действительно, один в один! А Нора вообще не поняла бы, о чем речь. С другой стороны, ты же знаешь, какая Алина — может по полной загрузить трагедией жизни и смерти. Тени своей боится. А Норке на жизнь и смерть наплевать. И это меня самого отвлекает от жизни и смерти — понимаешь? Но поговорить, конечно, особо не о чем с Норой.
— Ну и зачем тебе тогда Нора?
— Ну, Нора! Нора — это драйв, фейерверк. Мне от нее жить хочется. И трахается, как кошка. Слушай, ты же оперу любишь? И футбол любишь. И одно другому не мешает, правильно? Ну вот, считай, Алина — это моя опера, а Нора — это мой футбол. И жизнь моя без этих трех блаженных дней была б печальней и мрачней бессильной старости твоей, — продекламировал Борис, улыбаясь. — В смысле, без двух этих баб чего-то бы мне не хватало.
Семнадцатая глава
Held his heart in his hands, And ate of it.*
В своем представительском дворце Бирюков никогда не жил. Он построил его давно, чтобы впечатлять менее взыскательную публику — из тех, что клюют на позолоту. С каждым годом в его окружении таких людей оставалось все меньше, но все-таки еще были.
Нора, сидя одна на заднем сиденье машины, которую Бирюков за ней прислал, проехала двор с копиями Венер и Трех Граций и громадными львами, у которых из пасти били зеленые фонтаны.
Дальше ее провели в неточную копию одной из тех комнат Версаля, в которой какой-то Людовик завтракал вместе с семьей. Комната служила Борису демонстрационной гостиной.
Потолок был расписан гривастыми женщинами и лошадьми. С полом его соединяли двадцать ребристых белых колонн. Пол сверкал, как драгоценный. Мебели было мало, но по ней было видно, что каждый предмет — музейный.
В центре комнаты был накрыт серебром большой стол. На столе стояли расписные блюда с камчатскими крабами, гора алеющих раков, королевские креветки на шпажках, черная и красная икра в хрустальных судках и морские ежи. На отдельном столике рядом была бутылка белого вина, которое Борис приучил Нору любить, графин с водкой
Когда Нора вошла, Борис был уже в комнате, и не один, а в очень странной компании.
Над столом наклонялся, увлеченно роясь в закусках, высокий и толстый человек с длинной густой седой бородой. Второй человек — тоже высокий, но худенький и с бородой пожиже, любовался потрепанной оттоманкой, приговаривая: «Господь Бог мой, николаевская, настоящая! Святый Боже, точно настоящая!»
Странность заключалась в том, что оба бородатых человека были в рясах. На том, что пошире, висел большой крест с разноцветными камнями, а на том, что пожиже, — крест без камней.
— Привет, солнышко, — сказал Борис и поцеловал Нору, очевидно, совсем не стесняясь священников. Они ее, надо сказать, и не заметили, увлеченные один едой, а другой — оттоманкой. Нора вопросительно посмотрела на Бориса, скосив зеленые глаза в сторону толстого священника. Тем временем тот, скривившись, поднес к носу ежа, понюхал и брезгливо, как упавшую с дерева на плечо гусеницу, отбросил обратно на блюдо.
— Это два моих попа прикормленных, — объяснил Борис Норе вполголоса. — Беру их с собой, когда по России езжу, чтобы народ видел, что церковь — тоже за демократию. Они всякие мои общественные приемные освящают, школы мои и все такое.
— А почему у них кресты разные? — шепотом спросила Нора.
— Это у них от звания зависит. Униформа такая. Как звездочки у военных. Тот, у кого с камнями — ближе к Богу, у кого без камней — дальше. И зарплата соответствующая.
Борис похлопал Нору по обтянутой узким платьем попе, чуть подтолкнув ее в сторону стола, дескать — иди, иди, познакомься, — и заговорил громче, чтобы привлечь внимание батюшек:
— Ну что, святые отцы, начнем угощаться? Поскольку пост, я вам тут без мяса и рыбы накрыл. Про морепродукты в Библии ничего не сказано, нет? Познакомьтесь, святые отцы, — это Нора, — показал он на Нору двумя руками, как фокусник, когда говорит «вуаля».
Бирюков представил священников. Попа, который пошире, звали отец Валериан, а того, который пожиже, — отец Арсений. Валериан оторвался от закусок и, наконец, разглядел Нору. Она была в черном платье с узким и длинным декольте, сквозь которое смуглые холмики намекали на небо в алмазах, скрытое от посторонних. Лицо батюшки озарила благодать.
— Скажите, пожалуйста, Борис Андреич, неужели эта юная дама — ваша прихожанка? — спросил он Бирюкова, сверкая глазками.
— Прихожанка, прихожанка, — ответил Бирюков, — а ты думал кто?
— А я не думаю, — добродушно пробасил отец Валериан. — Мне думать вредно. Да к тому же в пост нельзя — надо смирять гордыню. Ха-ха-ха, — рассмеялся он вдохновенно.
— Нора журналистка, — добавил Борис. — Но ты не дергайся, она без микрофона сегодня.
— А что нам дергаться? — ответил Валериан благодушно. — У нас один судия, и тот на небе.
Он отошел от закусок и подошел ближе к Норе.
— Юная дама, — сказал батюшка, пыхтя, — черный вам очень к лицу.
На этих словах он придвинулся к Норе вплотную и стал гладить ее по плечу: