Шрифт:
I
Усталый, но довольный собой, солидный, сосредоточенный вернулся домой изъ лавки Нйколай! Емельяновичъ Потроховъ, снялъ въ передней шубу и благодушно пошелъ въ комнаты здороваться съ своей женой, неся ей тюрюкъ съ заварными баранками, которыя она любила, купленными по дорог. Проходя по гостиной, онъ крякнулъ, проговорилъ «ну, морозецъ!» перекрестился на икону, передъ которой горла лампада съ краснымъ ободкомъ, вошелъ въ спальню и въ недоумніи остановился. Среди узловъ изъ скатертей и открытаго сундука, набитаго женскими нарядами, сидла на голубомъ
— Господи! Что это съ тобой, Груша? Что случилось? Пожаръ былъ, что-ли?
— Ни то, ни другое, ни третье, — раздраженно и сквозь слезы произнесла жена. — А просто я съ тобой жить не хочу. Я сбиралась ухать отъ тебя, да вотъ маменька пришла и помшала.
— Ухать? Куда? — задалъ вопросъ мужъ.
— Да куда глаза глядятъ. Гд-бы я ни жила, мн все-таки будетъ лучше, чмъ дома. Ты загубилъ мою жизнь. Я одна, одна, цлый день одна и вижу только кухарку съ горничной. Но не могу-же я съ ними вкъ лизаться. Что мн длать? Жильцовъ въ нашемъ дом пересуживать? Но я не привыкла къ сплетнямъ. Ты съ утра цлый день до глубокаго вечера въ лавк, даже въ праздники норовишь убжать посл обда, а я дома, одна, какъ монахиня, въ кель. Да еще хуже монахини. Тамъ монастырь, общество сестеръ, а я что такое? Улитка несчастная какая-то…
Выговоривъ это скороговоркой, Аграфена Степановна опять навзрыдъ заплакала.
Потроховъ испугался, выронилъ изъ рукъ тюрюкъ съ баранками и бросился къ жен:
— Полно, милая… Да что ты! Да какъ теб не стыдно!.. — заговорилъ онъ.
— Прочь! — взвизгнула она, рыдая, и даже, поднявъ ногу, ударила его его въ колнку. — Ты истерзалъ меня, измучилъ! Ты крокодилъ какой-то безчувственный! Даже хуже крокодила. Ты вампиръ… Ты кровь изъ меня высосалъ. Хуже вампира! Ты, ты… ты…
Она не договорила. Съ ней началась истерика.
Потроховъ всплескивалъ руками и восклицалъ:
— Боже мой! Да что я теб сдлалъ? Чмъ прогнвилъ? Кажется, только о теб и думаю. Каждый день съ подаркомъ или съ задочкой какой-нибудь для тебя изъ лавки являюсь… То пастила, то баранки, то фруктъ какой-нибудь тащишь. Маменька, да хоть-бы вы заступились, — обратился онъ къ тещ.
— Я и то, Николай Емельянычъ, заступалась, — отвчала та:- но ничего не подлаешь. И слушать не хочетъ. Твердитъ: «я одна, одна, онъ на меня никакого вниманія не обращаетъ, словно я кошка въ дом, а не жена». Какъ тутъ заступаться!
— Да и не стоитъ заступаться, потому я все равно сбгу, — перебила ее Аграфена Семеновна. — Сбгу. Никто меня не уговоритъ и не укараулитъ. Сбгу. Сегодня помшали, такъ завтра сбгу. Я не могу такъ жить. Я не преступница, чтобъ тюремное заключеніе терпть, когда другіе разгуливаютъ.
— Да вдь я въ лавк хлбъ заработываю, стараюсь средства добыть, чтобы домъ хорошо держать, — вырвалось у Потрохова.
— И другіе хлбъ заработываютъ, но на цлые дни не пропадаютъ изъ дома, а бываютъ съ женой, доставляютъ
Потроховъ отдулся.
— Въ первый разъ слышу, чтобы порицали рабочаго мужа за его рвеніе къ длу!
— Я не порицаю тебя, а просто объявляю теб, что жить съ тобой не могу, — отвчала жена. — Видишь, все приготовлено, чтобы мн ухать, — указала она на сундукъ и узлы. — Вдь я предупреждала тебя, что мн тошно такъ жить, что мн невтерпежъ, а ты мн представлялъ резоны, что иначе ты не можешь, что въ торговл только свой глазъ алмазъ, что у тебя нтъ надежныхъ приказчиковъ, что за ними нужно присматривать.
— Такъ что-жъ… Я правду… — растерянно проговорилъ мужъ. — Наше дло такое… Недосмотри-ка., въ трубу пустятъ.
— Отчего-же это другихъ въ трубу не пускаютъ? Отчего-же другіе мужья ходятъ изъ лавокъ домой къ женамъ обдать, а ты долженъ по трактирамъ сть. А я одна… Еще если-бы у насъ дти были, то другой разговоръ, а одной мн и кусокъ въ горло не идетъ, когда сажусь за столъ.
— Вовсе я не по трактирамъ мъ. Я въ лавк обдаю, обдаю у саячника.
— Ничего я этого не знаю и не вижу, я вижу только тебя, когда ты къ ужину домой являешься.
— Напрасно. Могла-бы придти и посмотрть.
— Я? Придти? Да мн посл всего этого и лавка-то твоя противна, потому она разлучница.
— Ну, разлучникъ-то тутъ кто-нибудь другой… — пробормоталъ мужъ, выйдя изъ терпнія, и подмигнулъ глазомъ. — Но предупреждаю, если я его найду!.. — возвысилъ онъ голосъ и не докончилъ, а только сжалъ кулаки.
— Поищи, поищи. Только этого мн и надо. Но гд теб! Ты и для этого не оторвешься отъ своей возлюбленной лавки. Корысть тебя зала. Лавка теб дороже жены. Чтобы приказчики рубль и два въ день у тебя не стащили, ты пренебрегъ женой. Зачмъ, зачмъ ты по воскресеньямъ торгуешь, когда очень многіе изъ твоихъ сосдей не торгуютъ? Зачмъ? А еще полированнымъ купцомъ считаешься! Говоришь о современности! Срый ты, невжественный человкъ.
— Коммерціи совтники въ рынк по праздникамъ торгуютъ.
— Тоже срые, если не хотятъ дать отдыха своимъ служащимъ. Вдь и коммерціи совтникъ можетъ быть сре сраго! Но я знаю, на кого ты намекаешь. У этого коммерціи совтника только приказчики по праздникамъ торгуютъ, онъ вритъ имъ или смотритъ сквозь пальцы на какіе-нибудь недочеты, а самъ дома сидитъ съ женой, съ дтьми.
— Да вдь я въ праздники по вечерамъ дома, — попробовалъ оправдаться Потроховъ.
— Молчи! Сквалыжникъ, грошовникъ! — закричала жена, схватила со столика флаконъ съ одеколономъ и кинула въ мужа.
Тотъ увернулся и вспыхнулъ.
— Маменька, да что-же это такое? — обратился онъ къ тещ.
Добродушная, безбровая съ широкимъ лицомъ теща только тяжело вздохнула и развела руками.
— И ума не приложу. Мы со старикомъ тридцать лтъ прожили и промежъ насъ ничего таковскаго не было, — проговорила она.
— Не было, не было, — подхватила Аграфена Степановна. — Я помню, что не было, такъ разв такъ жили? Папенька къ часу каждый день приходилъ изъ лавки домой, обдалъ, а потомъ спалъ у себя въ кабинет. По вечерамъ бывали мы иногда и въ театр…