В никуда
Шрифт:
– Толкайтесь, – подбадривала меня Сьюзан. – Вы самый крупный мужчина в поезде. И все, кто позади, рассчитывают только на вас.
Наконец нас вынесло на платформу.
Здесь было прохладнее, чем в Сайгоне, и воздух в тысячу раз чище. Небо отливало голубизной, и по нему плыли прозрачные облака.
Мы прошли через здание небольшого вокзала и оказались на площади, где в надежде на заработок стояла дюжина такси.
В машине Сьюзан что-то сказала шоферу, но тот переспросил еще раз, прежде чем тронуться от станции.
– Что вы помните о той гостинице,
– Она стояла к югу от побережья. Французская колониальная постройка. Кажется, три этажа. Вроде бы белая. Или бледно-голубая.
– Очень приличная память для пожилого человека, – хмыкнула Сьюзан и повернулась к водителю. Тот выслушал ее и кивнул.
Мы миновали Нячанг – городок, который ничем не отличался от других курортных местечек, – белые оштукатуренные дома, красные черепичные крыши, пальмы и крутые тропинки. Город выглядел лучше, чем я его помнил, – тогда он был забит военными грузовиками и солдатами. Он был убежищем от войны, и я не помню, чтобы Нячанг пострадал от серьезных разрушений, хотя время от времени с окрестных холмов его обстреливали из минометов. И еще здесь размещались службы ЦРУ – верный признак относительной безопасности и наличия приличных ресторанов и баров.
Через несколько минут такси свернуло на юг и покатило по дороге вдоль побережья. Справа мелькали дома – то убогие хижины, то современные гостиницы и морские приюты. А слева проносились мили белого песка, прибрежные рестораны и бирюзовая вода под залитым солнцем небом. Пляж раскинулся в форме полумесяца, концы которого на севере и на юге выдавались в Южно-Китайское море, где зеленели островки самой причудливой формы.
– Как красиво! – заметила Сьюзан.
– Красиво!
– Вы так все и помните?
– Я был здесь всего три дня, и из них ни минуты трезвым.
Такси остановилось, и водитель что-то сказал Сьюзан. Впереди в сотне метрах вдоль дороги бежала бетонная балюстрада большого белого трехэтажного здания. Центральную секцию справа и слева обрамляли крылья. И все здание венчали бело-голубые буквы "Гранд-отель".
– Шофер говорит, что это одна из гостиниц, где жили американцы во время войны. Она и в то время называлась "Гранд-отелем". Потом коммунисты переименовали ее в "Нхакхач сорок четыре", что значит просто гостиница номер сорок четыре. Но теперь она снова "Гранд-отель". Вспоминаете?
– Как будто. Спросите его, работает ли в баре официантка по имени Люси?
Сьюзан улыбнулась и что-то сказала водителю, и тот повернул между двумя колоннами на круговую дорожку, в середине которой находился разукрашенный прудик.
Место показалось мне знакомым, особенно веранда, на которой сидели, ели и пили люди. Мне даже представилось, что обслуживала клиентов та самая Люси.
– Вроде бы это место, – сказал я.
Водитель высадил нас перед центральной лестницей, мы забрали из багажника вещи, и я расплатился.
И только когда такси уехало, я сообразил, что в гостинице могло не оказаться номеров.
– Деньги сделают свое дело, – заметила
Мы поднялись по лестнице и через решетчатые двери попали в вестибюль. Он показался мне убогим и неухоженным, но на потолке трехметровой высоты сохранилась потрескавшаяся лепнина, и я понял, что когда-то он выглядел изящным. По правой стене располагалась регистрационная конторка, а за ней стеллаж для ключей. За конторкой на стуле спал служащий.
– Так это точно то место? – спросила меня Сьюзан.
Я посмотрел налево: из вестибюля сквозь арку виднелся ресторан и дальше – веранда со столиками.
– То самое, – кивнул я.
– Потрясающе!
Она звякнула в колокольчик на столе у портье, и тот подскочил так, словно услышал над ухом свист летящего снаряда.
Но тут же пришел в себя, и Сьюзан приступила к переговорам. А потом повернулась ко мне.
– Он говорит, что остались только дорогие номера. Оба на третьем этаже. В каждом своя ванная и по утрам – горячая вода.
Комнаты большие, хотя понятие "большие" здесь относительно. Он попросил семьдесят пять долларов в сутки за каждую – пошутил. Я предложила по две сотни за неделю. Пойдет?
Когда я был здесь в прошлый раз, за все платила армия. И сейчас снова расплачивалась армия.
– Прекрасно. Так вы остаетесь здесь на неделю? – спросил я.
– Нет. Но так получается выгоднее. Он жаждет долларов.
Я достал портмоне и отсчитал четыре сотни, но Сьюзан настояла, что за себя она заплатит сама.
– Скажите ему, что я жил здесь во время войны. Горячая вода текла двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. И когда гостиницей управляла американская армия, здесь было намного чище.
– Ему это до лампы, – охладила мой пыл Сьюзан.
Мы заполнили регистрационные карточки и показали паспорта и визы. Портье стал настаивать, что в соответствии с законом должен держать их у себя, но вместо документов получил от Сьюзан десять долларов.
Мы дали ему по две сотни и получили чек всего на сто – забавный обмен. Портье выдал нам ключи и брякнул в колокольчик. Тут же появился посыльный – на вид мальчонка лет десяти – он очень резво пробежал три пролета лестницы с рюкзаком Сьюзан и моим чемоданом.
На верхней площадке Сьюзан не выдержала и спросила:
– А что, лифт не работает?
Оказалось, что лифт прекрасно работал, только не в этом, а в соседнем новом, прекрасном здании.
– Переезжайте, если хотите, – предложил я. – А я остаюсь здесь.
– Хорошо, хорошо, я нисколько не жалуюсь. Здесь просто... очаровательно. Необычно.
Мы поднялись на третий этаж. Коридор был широким, а потолок высоким. Над каждой дверью занавешенная фрамуга для сквозной вентиляции.
Посыльный привел нас к комнате 308 – моей, и мы вошли вслед за ним. Помещение оказалось просторным – три односпальные кровати, словно номер до сих пор предназначался солдатам-отпускникам. Вокруг кроватей деревянная рама с москитной сеткой. Я помнил москитные сетки по прошлым временам. Ностальгия – это способность забывать неприятные вещи.